ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Тут кто-то собирался меня к доктору отправить? Импотентом обзывал?

– И вовсе не обзывала, – все еще задыхаясь, сказала Лика.

– А подразумевала?

– Ты не так понял…

– А еще хочешь?

– Ой, Родька, хватит… Что с тобой сегодня такое?

– В настроении, – сказал он покровительственно.

– Почаще бы такое настроение… – фыркнула она. – Нет, чтобы собственный муж изнасиловал в собственной ванной, как Шарон Стоун…

– А она здесь при чем?

– А ты вспомни – ее чуть ли не в каждом фильме непременно к стеночке приставляют и именно в такой позиции. Имидж у нее такой, что ли?

– А еще?

– Родик, хватит, пусти… Ну правда, хватит с меня, все было просто прекрасно… – Она забарахталась, высвобождаясь. – Спасибо, а теперь пусти…

Он поднялся следом за ней, спокойный и гордый победитель, по-хозяйски стиснув тугое бедро, хмыкнул:

– А может, и пойти к тебе в шоферы? Чтобы драть на заднем сиденье по шоферскому обычаю?

Лика внимательно посмотрела на него:

– Положительно, не узнаю я тебя сегодня, уж не наркотиками ли начал баловаться на склоне лет…

Но особой серьезности в ее голосе не было, и Родион, с победительным видом шлепнув женушку ниже талии, отпер дверь. Направился в кухню, посвистывая и ощущая волчий голод. Сидевшая там Зойка, торопливо прожевав бутерброд, ухмыльнулась:

– Ну, родители… Прелюбодеи. Запереться в ванной и нагло амурничать – это можно, а в кино с одноклассниками некоторых и не пускают безжалостно.

– Помалкивай, – сказал Родион беззлобно. – Помалкивай, развитой не по годам ребенок. Это не с тем ли одноклассником, у которого родители финку нашли?

– У него такой период, – сказал развитой не по годам ребенок. – Поиска себя и осознания места в мире. Зато, между прочим, ни разу с руками не лез, а это плюс, поверь моему женскому чутью…

– А что, кто-то лез? – спросил он настороженно.

– Папочка… – страдальчески сморщилась она. – Не на Марсе живем. У нас в классе уже три женщины образовалось…

…Полной семейной идиллии не вышло. Часа через два за Ликой заехал некий элегантный субъект средних лет, изысканно вежливо раскланявшийся с открывшим дверь Родионом. Оказалось, в концерне снова возникла некая нештатная ситуация, позарез требовавшая Ликиного присутствия, – и она, быстро приведя себя в парадный вид, укатила.

На сей раз Родион не испытывал по-настоящему ни злости, ни ревности непонятно к кому. Принял все совершенно спокойно. Немного повозившись с пистолетом, достал с полки бордовый томик Светония и углубился в жизнеописания двенадцати цезарей.

Конечно, среди вереницы давно ушедших в небытие римских императоров попадались и вполне приличные даже по сегодняшним меркам люди – вроде благородного Тита, возможно, не столь уж и облагороженного серьезным историком Светонием. Но почти все остальные привлекали его воображение еще с детских лет именно дичайшими выходками, оставляя смешанное чувство зависти и легкого страха. Нельзя даже сказать, что Гай Калигула или Нерон были аморальными субъектами – они вели себя так, словно никакой морали на свете не существовало вовсе, или, по крайней мере, лично они ни о чем подобном не слыхивали отроду Они попросту были какими-то другими. Военный поход Калигулы против моря даже нельзя было назвать капризом или причудой – нечто качественно иное, чему не подобрать слов в бессильном языке трусливой толпы…

Отложив книгу, он достал заряженный пистолет и вновь встал у окна, глядя на редких прохожих во дворе. И внезапно почувствовал, что понимает Калигулу. Теперь, когда он сам стоял с боевым оружием в руке и мог выстрелить в любого из появлявшихся внизу, совсем по-иному виделась знаменитая сцена на пиру: когда консулы, возлежавшие поблизости, льстиво поинтересовались, отчего изволит смеяться божественный император, а Калигула, хохоча, ответил: «Тому, что стоит мне только кивнуть, и вам обоим перережут глотки…»

Он понимал Калигулу. Вдруг осознал, что такое власть над чужой жизнью. Они были правы, поглощенные вечностью императоры: люди делятся на стадо и на тех, у кого хватало силы подняться над толпой…

Зародившееся у него решение окрепло. И уже не казалось блажью. В конце концов, он ничуть не представал извращенцем или моральным уродом: там, где воруют все, там, где в хаосе первобытного капитализма не осталось ничего запретного или аморального, нельзя упрекать человека, если ему вдруг захотелось урвать малую толику для себя. Даже не алчности ради, а затем, чтобы доказать, что он мужчина, не жалкий приживальщик при барыне, нечто среднее меж альфонсом и подкаблучником. Случайно оброненный в машине пистолет – это знамение судьбы. Главное, он не собирался отнимать что-то у тех, кто и сам еле сводит концы с концами. Во все времена хватало ему подобных, нелишне вспомнить, что иных пиратов вешали на рее, а иные становились лордами и губернаторами…

Чуть позже в жизнеописании Тиберия ему попались замечательные строчки: «Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть…» Пожалуй, это тоже было знамением. Правда, речь шла как раз о противоположном, о решении Тиберия отойти от дел и удалиться из Рима, однако такие мелочи не следовало принимать в расчет…

Не питая особенной любви к детективам – как к книгам, так и фильмам, – он все же кое-что слышал в жизни. И случайная встреча с тем бандитом не открыла, в общем, Америки.

Главное – не попасться. А там – ищи ветра в поле. Он не принадлежал к кругам, которыми вдумчиво интересуется милиция, – это плюс. Насколько помнится, всевозможные воры-разбойнички во все времена проваливались как раз на том, что начинали спускать денежки по кабакам, развязывая спьяну языки. Что ж, он и до этого не питал особенной любви к кабакам и язык по пьянке не особенно и распускал…

И вообще, следует знать меру. Помнить, что жадность фраера сгубила. Взять энную сумму – и завязать. Пусть ищут до скончания времен. Надо еще прикинуть, как легализовать деньги…

«А что тут особенно думать?» – радостно встрепенулся он, увидев притормозившую у подъезда белую «Оку», из которой вышла девушка в кожаной куртке. Вот и очередное знамение, судьба к нему определенно благосклонна…

Глава девятая

Родственница

Вслед за ней из крохотной машинки выскочил маленький белый бультерьер, заплясал на поводке. Девушка задрала голову, Родион помахал ей рукой, и она, махнув в ответ, быстро направилась в подъезд.

Родион направился отпирать дверь. Из своей комнаты выглянула Зоя:

– Пришел кто-то?

– Тетя твоя приехала, – сказал он весело.

Зоя особенной радости не выказала – впрочем, и неудовольствия тоже, относилась к молодой тетушке довольно равнодушно. Иногда Родион подозревал, что она незаметно переняла точку зрения Лики, всегда поглядывавшей на младшую сестренку свысока, а уж после своих ошеломительных успехов на ниве частного бизнеса – особенно. Словно Рокфеллер, проходящий мимо владельца крохотной лавчонки.

Родион, наоборот, относился к Маришке со всем расположением – и потому, что она очень была похожа на Лику в юности, и оттого, что никакого комплекса неполноценности перед ней не испытывал. Хотя она с головой увязла в частном бизнесе, головокружительных успехов не добилась и особых капиталов не сколотила – года три помотавшись за шмотками в Польшу и Турцию, стала хозяйкой нескольких книжных лотков, двух киосков и арендованного в книжном магазине «Просвещение» уголка – круто, конечно, для двадцати пяти годочков, но никак не сравнить с мадам Раскатниковой, третьим человеком в крупной фирме, которую пару раз поминала даже столичная программа «Время» (фирму, конечно, а не мадам, но единожды на экране мелькнула и взятая крупным планом Лика).

Родион распахнул дверь. Бультерьер, вырвав из рук Маришки тонкий плетеный поводок, помчался мимо него и исчез в глубине квартиры.

– Это он кошку ищет, – сказала Маришка безмятежно. – Разберется сейчас, что нет тут кошек, знакомиться прибежит… Кошек давит так, что смотреть залюбуешься, двух уже придушил, соседи на меня зверем смотрят… Четыре месяца обормоту, а на звонки уже лает. Макс! Ко мне!

21
{"b":"32329","o":1}