ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Невыносимее всего была мысль о том, как они там без него. Федор Степанович не знал, как вообще вышло, что он уныло прожил тридцать четыре года в Гурзуфе, тогда как ему надо было быть в совсем другом месте. Но он знал одно: от наваждения ему уже никуда не деться, пока он не найдет дом пять и квартиру тридцать два и жена его Лариса с детьми Олей и Колей не выбегут навстречу ему.

– Хорошая история, – похвалил Василий Иванович. – Бесприютная.

5

Вслед за Федором Степанычем вступила васька Варька, женщина неопределенного возраста с клочковатой шевелюрой, слезящимися глазками-щелочками, но неожиданно глубоким и красивым голосом. Она прокашлялась и объявила:

– Покинутая. Народная баллада.

Сидевшие у костра одобрительно захмыкали. Васька Варька запела прочувствованным речитативом:

– Когда жила у папи и у мами, закусывала сливки калачом, с соседями дружили мы домами, восемь на семь, отказа я не ведала ни в чем. Но жисть моя сложилась так ужасно, что где-то там случился перегиб, и папа, оклеветанный напрасно, шесть на девять, отправился в тюрьму и там погиб. А мама полюбила машиниста, водившего железный паровоз, но он ее замучил очень быстро, на три счета, а падчерицу выгнал на мороз.

Дальнейшая жизнь васьки Варьки излагалась в бесчисленных (Анька сбилась после пятнадцатого) куплетах. Варька долго и со вкусом перечисляла профессии своих мужчин (все они рифмовались на – ист), потом свои болезни (все они рифмовались на – ит) и, наконец, пройденные ею места (все они рифмовались на – ово). Баллада, таким образом, делилась на пять частей: вступление, куплеты на – ист, на – ит и на – ово, после чего следовал эпилог. Анька уже успела заметить, что как традиционная баллада увенчивается «посылкой», то есть обращением к покровителю или адресату, – так и васькинская народная баллада увенчивалась просьбой о пище, с которой исполнитель обращался к слушателям. Каждый из сидевших у костра во исполнение ритуала кинул ваське Варьке медный гривенник.

– Василий Иванович, – сказала Анька неуверенно, – но вы же вроде, рассказываете истории о том, как начали ходить?

– Точно так, – улыбнулся Василий Иванович, гордясь искусством соплеменников.

– Но ведь это все неправда, про что в балладе поется!

– Конечно, – кивнул Василий Иванович. – Это, Анечка, такой жанр. У нас два жанра, Анечка. Рассказ про то, как стали ходить, и народная баллада.

– А как же все было на самом деле?

– Ну, какой же васька про это расскажет, – снисходительно заметил Михаил Егорович. – Это опыт особенный, у всякого свой. Это только под пыткой можно рассказывать, и то не под всякой.

– Что же, – спросила Анька, – вы и друг другу не доверяете?

– Наоборот, – сказала васька Варька, – мы до того друг другу доверяем и друг друга бережем, что о самом главном не говорим. Такой разговор сил требует и всей жизни иногда, а нам силы для другого нужны.

– Так что ж, Василий Иванович, – сказала Анька, – ты никогда правды мне не расскажешь, как начал ходить?

– Отчего же, – задумчиво сказал Василий Иванович. – Будет время – и расскажу, а теперь спать надо. Ты и так уж одним глазом спишь.

– Не сплю я, – сердито ответила Анька.

– Да, да, – подтвердил васька Саша. – Пора укладываться. Эк звезд-то…

– Спой колыбельную, Варя, – попросил Василий Иванович.

Варя подперлась рукой и совсем другим голосом – грудным и тихим – запела, глядя в костер, что-то бесконечно древнее, чего Анька никогда не слышала ни от собственного отца, ни от матери, но почему-то знала. То ли она где-то вычитала слова, то ли всегда помнила их.

Спи, дитя мое, усни,
Сладкий сон к себе мани.
В няньки я тебе взяла
Ветер, солнце и орла.
Улетел орел домой,
Солнце скрылось за горой.
Ветер, ветер, где ты был?
Почему не приходил?
Волны быстрые смущал?
Звезды ясные считал?
Не смущал я волн морских,
Не считал я звезд златых,
Я дитя оберегал,
Колыбелечку качал.
Что ты видел пред собой?
Синий, красный, голубой,
Метный, ятный, полотой,
Омный, томный, завитой,
Ясень, весень, остроград,
Зелень, мелень, виноград,
Остров, астров, пароход,
Видел, слышал, не поймет…

Звезд было много, и под ними было спокойнее, чем под крышей. Вот я и на месте, и никто меня больше не выгонит, подумала Анька и заснула.

Глава шестая

Монастырь

1

– Давненько, давненько не заплывали с той стороны, – говорил седобородый в черном, распахивая тяжелые ворота. – Как вас, воины, угораздило?

– Извините, – говорил Воронов с той заискивающей радостью, какая всегда просыпалась в нем после избавления от опасности; как ни устал Громов, как ни выдохся после перестрелки и бегства, но и тут успел подосадовать на вороновское облегченное многословие. – Извините, мы просто, знаете, попали в Блатск, хотя совершенно туда не собирались, а потом, понимаете, пришлось бежать…

– Блатские-то сюда не доплывают, – пояснил монах. – Из них если кто и знает про ваш ход, так тот не всякому и откроется. Он с тех еще времен, когда нормальный город был. Ну что, милые, надо вас к настоятелю. У нас правило – все новые люди представляются.

«Однако, – подумал Громов. – Не попасть бы нам из огня да в полымя. Что за монастырь, почему за такой высокой каменной стеной, что за остров, не помню я тут никакого острова… Секта, ясное дело; в теперешней военной путанице как не процвести суевериям? Этот настоятель может еще оказаться пострашней Марика; ну да посмотрим.»

– Нам, собственно, – сказал он сухо, – надо бы в Коноши, и лучше до ночи…

– Ну, до Коношей отсюда далеко, – сказал монах. – Завтра, может, наши туда поплывут, так и вас прихватим. А до того никак не доберетесь – вниз по реке километров двадцать будет. Да и дождь собирается.

Попали мы, подумал Громов. Воронов между тем не чувствовал никакой опасности – трещал без умолку, восхищаясь местными красотами. Восхититься было чем: Блатск на том берегу был почти не виден (вроде и плыли недолго – что за шутки пространства?), и теперь они стояли на острове – пологом зеленом холме, вершина которого была обнесена высокой белокаменной стеной. За стеной виднелись витые, цветные, золотые купола; впрочем, в проеме ворот Громов разглядел и обычные двухэтажные деревянные строения. К одному из них монах и направлялся.

Над рекой между тем заклубились серо-серебряные тучи. В небе свивались и разворачивались свитки и уже поблескивала блеклая, словно никелевая молния, но где-то так высоко, что слабое ворчанье грома долетало не скоро. Собиралась гроза, и далеко, над неблатским берегом, повисли хорошо видные темные плети дождя. На том берегу Громов различал стога, приземистую рощу и длинную деревню с красными крышами.

– Чивирево, – сказал монах. – Ну, проходите.

Громов шагнул в ворота, Воронов вошел следом. Монах запер ворота на тяжелый засов и повел их к двухэтажному деревянному дому вполне дачного вида, с палисадничком вокруг. Сильно пахли цветы – табак, календула, несколько больших чайных роз.

На крыльцо вышел высокий и не старый еще настоятель – лет сорока пяти. На носу у него сидели круглые очки в железной оправе.

– Добрый вечер, – сказал он весело. – Неужели из Блатска?

– Мы не оттуда, – поспешил объяснить Воронов, – мы не блатские… Мы там случайно, извините…

108
{"b":"32344","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Кастинг на лучшую Золушку
Академия невест
Если с ребенком трудно
Патриотизм Путина. Как это понимать
Как испортить первое свидание: знакомство, разговоры, секс
В глубине ноября
Чужое тело. Чужая корона
Подземные корабли
Позитивное воспитание ребенка: здоровый сон и правильный уход