ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Да, я мать! Секреты активного материнства
Феномен «Инстаграма» 2.0. Все новые фишки
Очарованная луной
Мой (не)любимый дракон. Выбор алианы
Плюс жизнь
Брачный вопрос ребром
Как бы ты поступил? Сам себе психолог
Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами
Умрешь, если не сделаешь
Содержание  
A
A

– Сейчас, сейчас, – бормотал Василий Иванович. – К Екатерине надо, а как же. Представиться. Кто пришел, тот сразу к Екатерине. У нас по правилам все.

Анька нехотя шла за ним по вечернему Алабину, мимо брошенных ржавых машин и переполненных мусорных баков. Ей почему-то не хотелось идти к Екатерине. Ей самой хотелось полежать на траве под желтым закатным солнцем, погреться, подремать и впервые за три недели не бояться погони. Тем более что совсем скоро ей домой. Ведь она привела Василия Ивановича туда, где его теперь никто не тронет.

На двери квартиры было неумело, так же робко, как жираф в васятнике, нарисовано странное существо. В нем при желании можно было опознать женщину у плиты и даже угадывалась кастрюля, а рядом разматывался белый рулон – то ли бинт, то ли туалетная бумага. Внизу по-детски старательно было выведено белой краской: «Катерина». Василий Иванович осторожно постучался.

– Да! – ответил властный голос.

– Катерина, это Василий Иванович, – сказал он и вошел, поманив за собой Аньку.

– Кто с тобой? – сразу спросила Катерина. Она была в кухне и, судя по запаху, варила рыбу. В речке Алабянке рыбы хватило бы и на город побольше.

– Сквозь стены видит! – восторженно прошептал Василий Иванович.

– Может, мне нельзя? – тихо спросила Анька. Катерина уже вышла к ним – прямая, стройная, с легкой проседью, волосы собраны в тугой пучок.

– Внучку привел? – спросила она ровно, без усмешки.

– Это, Катерина Николавна, со мной, – засуетился Василий Иванович. – Тут вишь какое дело, тут я в семье жил год, хорошая семья, и когда облавы пошли, то я, стало быть, решился уйти. И когда я решился уйти, то она, стало быть, со мной, чтобы одному мне, значит, не так страшно. Вот, видишь, какое дело… И особенно еще потому, что ищут же везде, сама знаешь. А из меня теперь какой бегун? У меня и глаза не так видят, и вот, видишь ты, довела. Теперь обратно поедет.

– Поедет да всем расскажет, да, милая? – спросила Катерина с нехорошей улыбкой.

Василий Иванович испугался.

– Ты что, ты что. Что ты такое говоришь. Да и кому рассказывать, все знают. Но она знаешь какая? Ты не знаешь, она какая. Она жизнь мне спасала, вот!

– Да уж вижу, какая, – усмехнулась Катерина. – Помочь старику решила, да, девочка?

Анька кивнула.

– Ну, проходите на кухню. Сейчас уха поспеет.

Катерина варила уху в огромной кастрюле на газовой плите, переоборудованной под дровяную. Анька видела такую в музее московского быта, куда их водили однажды во время москвоведения. Ни электричества, ни газа в Алабине не было со дня катастрофы, – правда, воду из Алабянки можно было таскать беспрепятственно, а для известных нужд выстроили кривобокие будочки.

Скоро под окно начали стягиваться васьки, Катерина разливала уху по тарелкам и протягивала им в окно. Они благодарно брали тарелки и ели – кто-то ложкой, а кто-то пил через край, так проще. Проблема в Алабине была одна – соль, она в огороде не растет, но пришлые васьки приносили, да и Катерине случалось выбираться из города. На зиму она уезжала домой, хотя и тогда наезжала с инспекциями.

– Так что же ты, девочка? – заговорила Катерина, когда Анька съела суп. Уха была невкусная, но она так давно не ела горячего супа, что была рада и такой. – Как же ты решилась уйти с Василием Ивановичем?

– Я подумала, ему опасно ходить, если облава, – нерешительно сказала Анька. Она боялась этой прямой и строгой женщины, как будто была перед ней виновата.

– Опасно-то опасно, а разве тебе не опасно уходить из дома? Ты до этого из дома уходила?

– Нет, никогда, – сказала Анька. – Один раз в лагере была. 

– Я тебя не про лагерь спрашиваю, – мягко, но недоброжелательно продолжала Катерина. – И что же, ты вот так все бросила и одна пошла с Василием Ивановичем? И родители тебя не ищут?

– Ищут, – сказала Анька, – но они же не знают, куда мы пошли. Я могла его спрятать на даче, но там нас нашли бы. Надо было уехать из Москвы, и мы через Тамбов доехали.

– И куда ты теперь?

– Домой, наверное. Вы же скажете, как выбраться.

– Это я тебе, конечно, скажу. Но, я думаю, домой, тебе сейчас не надо. Прямо домой – опасно.

– Почему? – не поверила Анька.

– Арестовать могут. Ты помогла скрыться ваське, он у вас был зарегистрирован, жил, наверняка уже приходили с облавой… Так что домой тебе сейчас никак нельзя. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы тебя сразу посадили.

– Да за что же меня сажать?! Может, я просто ушла из дома…

– Тогда за бродяжничество. Если родители действительно объявили тебя в розыск, ты уже везде числишься как бродяжка. Знаешь, что делают с бродяжками у вас в Москве?

Катерина говорила с ней как с ребенком, но почему-то именно в этой интонации, и в отвратительном уменьшительном слове «бродяжка», и в ее больших мягких руках с ямочками на локтях Аньке мерещилась угроза. Она сама не понимала, в чем тут дело, но ясно чувствовала, что Катерина ей враждебна, что она не хочет ее здесь видеть и злится даже на Василия Ивановича – за то, что тот привел ее сюда.

– Мне все равно идти некуда, – сказала Анька. – Я не хочу уходить из дома насовсем. И потом, знаете, у отца возможности… Он не даст меня просто так посадить, я думаю. Только за то, что я ушла.

– Твоего отца никто не спросит, – сказала Катерина. – Твой отец ничего не может.

– Не надо так говорить про моего отца, – решительно сказала Анька.

Она догадывалась, что именно не нравится Катерине. Катерина уже привыкла быть главной благотворительницей этих мест, главной благодетельницей этих людей, и когда здесь появилась Анька, которая по своим невеликим годам принесла гораздо большую жертву, – она, понятное дело, взревновала.

Катерина молчала, внимательно оглядывая Аньку.

– Как же ты решилась? – спросила она наконец.

– Да что тут решаться? – зло сказала Анька. – Человек беспомощный, прости, Василий Иванович. Все-таки не чужой. Тут никакого подвига, многие бы так…

– Ну, пока ты первая. Ладно. Утро вечера мудренее.

Анька ненавидела эту пословицу, потому что именно с нею ее всегда укладывали спать родители, а ложиться спать она не любила: едва гасили свет, ее, как всякого нервного ребенка, тут же обступал пестрый рой отвратительных видений. Из альбома репродукций выползало «Сумасшествие», из детской энциклопедии – «Землетрясение».

– Я спать еще не хочу. Я погуляю тут, можно?

– Гуляй, – ласково сказала Катерина, – у нас никто не обидит.

– Я с ней схожу, – выговорил Василий Иванович.

– Останься, Василий Иванович, разговор есть.

– Ночью, Катерина Николавна, одной-то ей как же? Одной нельзя…

– Ну, ступай, – без охоты разрешила Катерина.

3

Посреди бывшего стадиона стояла молодая лосиха и задумчиво, запрокинув рога, смотрела на молодой месяц. Она не боялась людей, понимая, видимо, что это не совсем люди.

Анька прошлась по городу, послушала несколько народных баллад у костра – она не все понимала, тут пели в основном на своем языке, – ненадолго углубилась в лес, но испугалась. В Алабине и так было совсем как в лесу и так же пахло мокрой землей, росой, корой. Возвращаться в дом не хотелось.

Василия Ивановича как почетного гостя Катерина разместила у себя, в одной из комнат четырехкомнатного облупленного жилища. Чистоту, правда, она блюла, а стены завешала репродукциями из глянцевых журналов, У нее можно было даже помыться.

Аньку уложили на старый, многажды залатанный надувной матрас, Василий Иванович прошел к Катерине Николавне на кухню и при свече о чем-то говорил с ней. Анька не могла заснуть. Разговор доносился до нее обрывками. Она хотела подойти, прислушаться, но половицы страшно заскрипели, и голоса умолкли. Она полежала еще, вслушиваясь и гадая, за что Катерина Николавна зла на новых гостей, – но усталость взяла свое, и она заснула.

Аньке снились бледные, прозрачные жители мертвого Алабина. Они протягивали к Аньке тонкие, зыбкие руки и умоляли все это как-нибудь остановить, но остановить ничего уже было нельзя: все сыпалось, потому что повторялось слишком много раз.

122
{"b":"32344","o":1}