ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Разбуди в себе исполина
Максимальный репост. Как соцсети заставляют нас верить фейковым новостям
Время Березовского
Линейный крейсер «Худ». Лицо британского флота
Секретная жизнь коров. Истории о животных, которые не так глупы, как нам кажется
Мифы о болезнях. Почему мы болеем?
Деньги. Мастер игры
Метро 2035: Ящик Пандоры
Хищник: Охотники и жертвы
Содержание  
A
A

– Ну уж не расстреляли бы…

– А кто знает? Тут раз на раз не приходится. В общем, когда облавы, многие впускают. А то гребут кого ни попадя. Недавно врача загребли, он шел к однокласснице. Ей плохо, «скорая» не едет, она позвонила другу, он к ней пошел, а его загребли. Сюжет был по телевизору. Типа правильно сделали, бдительность. Он молдаванин оказался. Ты представляешь, Громов?

Они замолчали.

– Как же тебя родители оставили?

– Папа умер. А мама после его смерти совсем с ума сошла, ей главное было вывезти Лорку. (Лоркой звали младшую сестру, кладезь разнообразных дарований.) Я ей соврала, что выхожу замуж.

– И она поверила?

– А ей думать некогда было, Громов. Ты же помнишь, как тогда уезжали.

– Да, – сказал Громов. – Быстро.

– Ну вот.

– Слушай, – не понял он. – Ну, если бы какая-то дикая любовь… другое дело. Но ведь ты одна.

– А ты думаешь, Громов, бабы только из-за вас могут что-то делать, да? – Она склонила голову набок и сощурилась. Жаль, он не мог разглядеть ее как следует, – нельзя было зажигать свет, квартира считалась пустой, увидят – донесут…

– Нет, почему же.

Он не знал, что возразить, да и не хотел возражать. Пожалуй, в эту секунду он любовался Катей Штейн.

– А есть у тебя на что жить-то?

– Мать оставила.

Он не поверил. Прожить на сбережения больше двух лет нереально при самой жесткой экономии, особенно после запрета доллара. Громов решил не расспрашивать, но понял, что мир не без добрых людей.

– И подрабатываю, – сказала она с вызовом. – Детей по-прежнему надо в институт готовить. А русского языка ваши как не знали, так и не знают. Есть пара надежных детей, родители не сдадут, я дешево беру.

– Дело хорошее. Он опять замолчал.

– Я пойду, наверное, Кать. Они убежали вроде.

– Оставайся, я тебе здесь постелю. Утром уйдешь. Расскажи хоть, что на войне.

– Ничего на войне. Бегаем друг от друга.

– Никогда не понимала, с чего ты туда пошел.

– Ну вот видишь. Ты не понимаешь, зачем я туда, я не понимаю, зачем ты сюда…

– Я-то никуда не ушла. Где была, там и осталась.

– Ну а я… тут сложно. – Громов сам радовался возможности проговорить это вслух, – в разговоре оформляется то, чего самому себе не скажешь; все-таки другой человек нужен. – Бывают обстоятельства, когда стихи писать нельзя. Вообще ничего писать нельзя. А когда человек пишет, – ты должна понимать, сама писала, – у него масса комплексов, с которыми просто жить немыслимо. Мнительность там, я не знаю, подозрение, что все вокруг врут, включая пейзажи; что надо все время докапываться до какой-то истины… Не будешь работать – или помрешь, или рехнешься. Вот я и почувствовал, что обычная жизнь – уже не мое и надо куда-то себя деть. Оказалось, это не худшее. Не так тошно, как здесь стало в последние годы. И главное – там, понимаешь ли… Там некогда думать, что я не могу больше писать.

– А ты не можешь? – спросила она с живым интересом. Все-таки кое-что общее у них было.

– Не могу.

– Обстановку сменить не пробовал?

– Видишь, сменил, – усмехнулся он.

– Нет, я в другом смысле. Может, тебе надо было уехать?

– Может. Здесь что-то такое случилось, как будто весь воздух выкачали. Какое там писать – вообще все смешно стало. Любить, думать… Иные идут в солдаты от несчастной любви, вот и у меня нечто вроде. Я на людей смотреть не мог, понимаешь? Я не понимал, чем они занимаются.

– «Порой во сне я думаю, зачем живут они, но смысла не нахожу», – пропела она полушепотом.

– Да, близко к тому. «И не мог им простить того, что у них нет тебя и они могут жить». Вот и я смотрю – они не пишут и живут, а как я могу жить и не писать? Для чего я еще гожусь? Ты по себе должна знать, что это заменить нечем. Никакая любовь не помогает.

– Да, да. Любовью вообще бесполезно замещать… Если бы я уехала и влюбилась, у меня все равно было бы чувство… ну, не знаю. Картон вместо хлеба. Ну ладно. Я тебе чаю сделаю все-таки.

Она пошла на кухню, зажгла газ под чайником и вернулась.

– Усов как питекантроп жил. Даже электрочайника нету.

…Потом они разговорились – он выложил кое-какие подробности первого года войны, она рассказала о патрулях, облавах, бесконечных предосторожностях, с которыми покидала убежище. Он начал догадываться о быте немногих ЖД, оставшихся тут. Они занимались чем-то вроде диверсий, но не слишком опасных: им до сих пор казалось, что в нынешней цивилизации все решают компьютеры. Хакерствовали, влезали в сеть, развешивали правду о военных действиях (то есть брали официальные сводки и переписывали наоборот) – все это никому не мешало, но разыскивали их всерьез, как молодогвардейцев.

– Кстати, – сказал Громов со смехом. – Ты знаешь, что они договорились?

– Кто?

– Кто, кто… Наши с вашими. Я от Бахарева слыхал, он теперь шишка.

– Как договорились? – не понимала она.

– Обычным образом. Договорная война.

– Этого не может быть, – сказала она с такой страстной убежденностью, что Громов устыдился собственного легковерия.

– А почему?

– Ваши еще могут. А наши никогда.

– Как же, как же. Ваши ведь чистые. Это наши за грош родину продадут.

– Наши всякие, – сказала она. – Пойми, я не хочу сейчас наезжать… или что-то… Будем считать, что перемирие, два человека на голой земле. Я просто знаю. Наши могут быть плохие и хорошие, но они не будут договариваться.

– Видишь, я тоже думал, что наши не будут.

– Ты не понимаешь. Это в крови.

– А наша кровь – водица? – спросил Громов.

– Не знаю. – Она хотела сказать что-то еще, но был барьер, которого в разговоре с чужими ЖД не переходят. – Наши не помирятся.

– Слушай! – Он встал и подошел к Кате Штейн. – А не может быть такого закона, при котором мы как-то уживались бы? Я честно не знаю, самому интересно.

– Нет, – твердо сказала Катя Штейн. – Такого закона быть не может.

– Почему? Мы же с тобой уживаемся!

– Уже два часа целых уживаемся. Но это временно. И потом, всех же не сделаешь поэтами, да? Ладно, ложись. Я сейчас постелю.

Она постелила ему на старом матрасе. Громов долго лежал без сна, смотрел на белый фонарь, яркий даже сквозь штору, на тени веток на стенах и потолке. Хорошо жить на первом этаже. Иногда далеко, на Ленинском, ревели машины ночных гонщиков.

В половине седьмого утра он проснулся, взглянул на часы, оставил благодарственную записку и тихо вылез из окна, осторожно закрыв его.

6

– Надо платить за квартиру, – сказал отец. Отношения с отцом были у Громова странные: когда-то они отлично понимали друг друга в главном и ничего не проговаривали вслух. Это было особенное целомудрие мужского взаимопонимания и дружбы. Теперь, увы, все выглядело подделкой – они молчали не потому, что хорошо понимали друг друга, а потому, что им нечего было сказать.

– Я заплачу, – сказал Громов. – Чего тебе таскаться, отдохни. Мне все равно в паспортный стол и еще в поликлинику эту идиотскую.

– Там очереди везде.

– Ничего, постою. Делать все равно нечего.

– Ты знаешь, – сказал отец после долгого молчаливого чаепития, – ты все-таки не торопись с выводами. У нас тут, конечно, убого. Я знаю, что ты скажешь. Погоди. Убого, да, но если бы тебе было сколько нам, – Громов заметил это «нам», хотя отец был старше матери на семь лет, все-таки они, видно, очень несчастны, если уже сплотились в столь неразрывное целое, – если бы ты был, как мы, на пенсии, ты бы понял. У всего этого есть свои удобства. Не думай, пожалуйста. Ты, наверное, осуждаешь нас, что мы переехали. Это ведь была и твоя квартира, но…

– Ладно, пап, ладно.

– Нет, погоди. Тебя давно не было, я разучился с тобой разговаривать. Пойми, что так лучше. Тут зелено, – ах, опять не то. Я не про то говорю. Я хочу сказать, что здесь тот темп жизни, который нам подходит. Ты понимаешь?

– Понимаю, – машинально сказал Громов, отхлебывая жидкий чай; и чай они тут пили жидкий! Неужели так экономили, неужели им не присылали пособия за сына-офицера? Чай-то могли себе позволить!

133
{"b":"32344","o":1}