ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

На трибуну, конечно, поднимались, но совершенно с другой целью – заклеймить позором заговорщиков и заверить в своей полнейшей лояльности к партии и правительству, лично И.В. Сталину. Подобное проделал и командующий войсками Харьковского военного округа командарм 2-го ранга И.Н. Дубовой, личный друг Якира. Вот как это выглядит в протокольном изложении арестованного вскоре коменданта Московского Кремля комдива П.П. Ткалуна (протокол допроса от 20 февраля 1938 года):

«…В последний раз я виделся с Дубовым в 1937 году на военном совещании в Кремле в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б), на котором участникам совещания стало известно о признаниях Якира и других заговорщиков в своей антисоветской деятельности. Дубовой тогда сильно растерялся и струсил. Я его успокоил, заявив, что по официальной моей работе мне известно, что остальные участники заговора еще никем не выданы и не раскрыты органами НКВД и посоветовал ему в целях перестраховки, как бывшему заместителю Якира, выступить на этом совещании и мнимой искренностью отвести от себя возможные подозрения. Дубовой так и сделал, а я затем уверял его, что он выступил очень хорошо, во всяком случае его выступление звучало вполне искренне и правдиво».

Здесь, видимо, необходимо сделать поправку на то, что Ткалун на этом допросе и сам признается в своей мнимой антисоветской деятельности, всячески оговаривая себя и попутно еще целый ряд видных советских военачальников, в том числе и Дубового, с которым был в личной дружбе со времен гражданской войны. Что же касается приведенного выше эпизода с выступлением Дубового на заседании Военного совета, то тут многое требует уточнения, ибо имеются свидетельства диаметрально противоположного содержания.

Например, полковник И.В. Дубинский со слов жены Дубового написал следующее: «…Сразу же после процесса Тухачевского заседал Военный совет. Там клеймили «заговорщиков и гнусных шпионов». Ивану Дубовому дали слово последнему. И хотя Сталин, облокотившись на кресло оратора, пронизывал его глазами, Дубовой сказал: «Я верил в Якира как в старого партийца и испытанного бойца». Сталин, сев на место, долго еще и зло смотрел на командующего войсками харьковского военного округа. Вернувшись домой, Иван Наумович сказал жене: «Не верю в измену Якира. И чем бы это ни закончилось, подлости не мог сделать даже по отношению к мертвому, хотя некоторые ораторы и говорили, что «в Якире давно что-то чувствовалось»[21].

Пусть не удивляется читатель тому, что в приведенном отрывке своих воспоминаний автор, говоря о хронологии событий, переставил их местами. И дело здесь совсем не в почтенном возрасте мемуариста, хотя, безусловно, многое к тому времени стерлось в его памяти. Плюс выпавшие на его долю испытания, растянутые почти на два десятка лет: тюрьма, лагерь и ссылка. Вопрос, видимо, в другом – кадровый офицер Дубинский никак не мог воспринять того, как это возможно проведение заседания Военного совета по осуждению «заговорщиков» до окончания следствия по их делу и суда над ними. Именно поэтому у Дубинского, да и не только у него, прочно отложилась в памяти более логичная очередность – сначала следствие и суд, а затем уже обсуждение свершившегося. Как видим, они, эти два далеко не рядовых события – суд над Тухачевским и заседание Военного совета – не смазались в памяти современника и не перемешались друг с другом, несмотря на промежуток всего лишь в несколько дней в их проведении. Хотя по существу оба они касались одной и той же темы.

Члены Военного совета и приглашенные поверили или сделали вид, что поверили утверждениям Сталина и Ворошилова, приняв, как достоверные, показания арестованных военачальников. В частности, поверили многие из приглашенных на заседание. Выражая их позицию, Н.Г. Конюхов утверждает, что к тому времени «мы привыкли слушать и понимать Сталина без сомнений и оговорок. И никто не мог допустить мысли, что это была чудовищная провокация». В итоге участники Военного совета резко осудили «заговорщиков» и заверили Политбюро ЦК ВКП(б) в своей безграничной преданности партии и правительству.

Хотя Сталин с Ворошиловым и заверяли на Военном совете, что «заговорщики» корней вниз не успели пустить и это заговор верхушки армии, однако органы НКВД руководствовались, видимо, несколько иными установками. Не успели участники заседания приехать в свои соединения, как пошли массовые аресты высшего и старшего командно-начальствующего состава. Достаточно сказать, что из 42 человек, выступивших на Военном совете по докладам Ворошилова и Сталина, 34 были вскоре арестованы как «заговорщики».

Назовем эти имена, составлявшие цвет высшего комначсостава Красной Армии в середине 30 х годов: Маршалы Советского Союза В.К. Блюхер и А.И. Егоров; командармы 1-го ранга И.П. Белов и И.Ф. Федько; флагман флота 1-го ранга М.В. Викторов; армейский комиссар 1-го ранга П.А. Смирнов; командармы 2-го ранга Я.И. Алкснис, П.Е. Дыбенко, И.Н. Дубовой, М.К. Левандовский, А.И. Седякин; флагман флота 2-го ранга И.К. Кожанов; армейские комиссары 2-го ранга А.И. Мезис, Г.С. Окунев, И.Е. Славин; комкоры Я.П. Гайлит, И.К. Грязнов, Н.Н. Криворучко, М.П. Магер, М.О. Степанов, С.П. Урицкий, В.В. Хрипин; флагманы 1-го ранга К.И. Душенов, И.М. Лудри, А.К. Сивков; корпусные комиссары И.М. Гринберг, И.Г. Неронов, Б.У. Троянкер, В.Н. Шестаков; коринтендант А.И. Жильцов; комдивы Г.Г. Бокис, Д.А. Кучинский.

Что же касается членов Военного совета Г.И. Кулика и К.А. Мерецкова, также выступивших на одном из заседаний, носивших в июне 1937 года соответственно звания «комкор» и «комдив», то карающая длань НКВД настигнет их несколько позже других: Мерецкова в 1941 году, а Кулика – после окончания Великой Отечественной войны. Один из них (Мерецков) на заседания совета попал сразу же по приезду из республиканской Испании, где он исполнял обязанности советника начальника Главного штаба. В мемуарах, изданных в 1968 году, а посему значительно приглаженных рукой рецензентов, экспертов, цензоров и редакторов, он так описывает эти дни:

«Незабываем июнь 1937 года, когда я после девятимесячного отсутствия ступил на родную землю. Тогда радость возвращения была омрачена печалью и ужасом известия о том, что Тухачевский, Уборевич, Якир и другие видные военачальники разоблачены как изменники и враги. Адъютант наркома обороны Р.П. Хмельницкий поздравил меня с успешным возвращением и пригласил срочно прибыть в наркомат. Я ожидал, что мне придется рассказывать об испанских делах, и собирался доложить о том главном, что следовало, на мой взгляд, учесть как существенный опит недавних военных действий. Получилось же совсем по-другому. В зале заседания наркомата собрались многие командиры из руководящего состава РККА, и вскоре нас ознакомили с материалами относительно М.Н. Тухачевского и остальных. А еще через несколько дней в Кремле состоялось совещание высшего комсостава, на котором обсуждалось трагическое событие. Выступал ряд лиц и многие из них говорили о том, кого из числа обвиняемых они ранее подозревали и кому не доверяли.

Когда на совещании мне предоставили слово, я начал рассказывать о значении военного опыта, приобретенного в Испании. Обстановка была трудная, из зала слышались отдельные реплики в том духе, что я говорю не о главном. Ведь ни для кого не было секретом, что я долгие годы работал с Уборевичем бок о бок. И.В. Сталин перебил меня и начал задавать вопросы о моем отношении к повестке совещания. Я отвечал, что мне непонятны выступления товарищей, говоривших здесь о своих подозрениях и недоверии. Это странно выглядит: если они подозревали, то почему же до сих пор молчали? А я Уборевича ни в чем не подозревал, безоговорочно ему верил и никогда ничего дурного не замечал. Тут И.В. Сталин сказал: «Мы тоже верили им, а вас я понял правильно…»[22]

На выступлении Григория Ивановича Кулика следует остановиться отдельно, ибо оно выделяется среди остальных особым зарядом ненависти и злобы к арестованным его бывшим сослуживцам. То была, видимо, своего рода запоздалая месть более удачливым и талантливым людям, значительно обошедшим его по службе. Кулик всегда почему-то считал себя недооцененным со стороны начальства, хотя всем была известна многолетняя и неизменная благосклонность к нему со стороны Сталина и Ворошилова. Людям, достаточно близко знавшим Кулика, хорошо были известны большое его самомнение, преувеличенная оценка собственных заслуг в сражениях гражданской войны и строительстве Красной Армии в послевоенный период – это когда возглавляемое им Артиллерийское управление занималось вопросами модернизации вооружения и техники для Красной Армии. В начале 30 х годов, после окончания Особой группы Военной академии имени М.В. Фрунзе, Кулик для приобретения командного опыта был назначен на дивизию, а затем на корпус, откуда спустя некоторое время убыл в Испанскую Республику в качестве военного советника. Однако из Испании он вскоре возвратился, по крайней мере гораздо быстрее других советников его звания и ранга – Я.К. Берзина, К.А. Мерецкова. Почему это произошло, нам не удалось установить по имеющимся документам. Вместе с тем несомненно одно – вклад его в защиту республиканской Испании оказался невелик и потому, видимо, ни в одном из изданий, посвященных участию советских военных советников и специалистов в испанских событиях 1936–1939 годов, его имя не упоминается. Разве что в случае, когда упомянутый выше К.А. Мерецков в своих мемуарах «На службе народу» как-то мельком назвал генерала Купера (таков был псевдоним Кулика в Испании) – военного советника командующего Мадридским фронтом в конце 1936 года.

вернуться

21

Дубинский И.В. Особый счет. М.: Воениздат, 1989. С. 217.

вернуться

22

Мерецков К.А. На службе народу. М.: Политиздат, 1968. С. 166–167.

8
{"b":"32352","o":1}