ЛитМир - Электронная Библиотека

Сорокин Захар Артемович

Поединок в снежной пустыне

Новое назначение

Война застала меня в Крыму. Сюда я был направлен сразу после окончания лётного училища. За два года службы полетал в облаках и за облаками, совершал и ночные полёты.

Боевое задание получил в первый же день войны. Вместе с другими лётчиками-черноморцами патрулировал над морским участком. Мы охраняли воздушные подступы к полуострову. Встреч с противником не было. В те дни гитлеровцы посылали в сторону Крыма только самолёты-разведчики…

Однажды вызвали меня в штаб. Там я застал ещё пятерых лётчиков. Сразу обратил внимание на то, что все вызванные – сибиряки. Это не было случайностью. Нам поручалось ответственное задание: освоить в условиях Севера новую боевую технику – истребитель МИГ-3. Нам он был хорошо известен, так как в Крыму мы уже около года летали на этих машинах.

Грустно было расставаться с товарищами: вместе учились, вместе начали воевать. Но приказ есть приказ.

Вскоре прибыли к новому месту службы и приступили к работе. Надо было как можно скорее собрать боевые машины, а техников не хватало, и мы сами решили взяться за дело. Отрегулировали управление, опробовали вооружение…

Непривычны были условия, в которых нам предстояло теперь воевать.

На Кольском полуострове июль в этом году был на редкость жарким. Полярный день уже давно вступил в свои права, и солнце почти круглые сутки ходило над головой. Трава, сочная, свежая, пестрела крупными золотисто-жёлтыми цветами. Ярко зеленели низкорослые северные деревья.

Но лето быстро прошло, и земля укуталась снегом. День стал коротким: вместе с холодами пришла и полярная ночь. То и дело бушевали бураны – злые, неожиданные. Только что было ясно, и вдруг собрались чёрные тучи, завыл полярный ветер, закружилась вьюжная метель.

Внезапно появился буран – внезапно и затих. Снежными зарядами называют на Севере такие бураны. Им время не заказано: в любую минуту можно ждать. Так на Юге налетают ливневые тучи: прольются дождём – и снова ясно. Только от ливня беда невелика, а с бураном шутки плохи: с ног свалит, свирепым холодом обдаст.

Хоть я и родился возле Новосибирска, в селе Глубоком, но такая зима и мне была в диковинку.

Гул сражений не затихал. Фашистские бомбардировщики рвались к Мурманску, и наши истребители беспрерывно вели бои с ними.

Я старался не отставать от своих новых товарищей. Поначалу это было трудно. Многому надо было научиться, чтобы и здесь чувствовать себя в полёте так же уверенно, как в небе Крыма.

Одна за другой шесть алых звёздочек появились на фюзеляже моего самолёта – по числу сбитых вражеских машин.

И вот – первая правительственная награда: орден Красного Знамени.

Вынужденная посадка

Дни шли за днями. Я уже считал себя настоящим лётчиком-североморцем. Полёты в сером полярном небе стали привычным делом. Обычно начался и этот полёт. Мой самолёт по сигналу тревоги поднялся в воздух. Вслед взмыла машина Дмитрия Соколова. Мы с ним вместе начинали воевать и дружили с тех пор. Под крылом самолёта мелькали замёрзшие озёра и речки, низкорослые северные кустарники, в беспорядке разбросанные гранитные валуны. Всё окрашено в два цвета: чёрный и белый. Белый – снег, чёрный – камень и голые деревья. Вскоре видимость резко ухудшилась.

Мы попали в густой слой облаков. Самолёты стали пробиваться вверх. Четыре тысячи метров, пять тысяч, шесть… Прошли облака.

И тут неожиданно на фоне тёмно-синих туч появились контуры четырёх вражеских самолётов. Это были «Мессершмитты-110» – «мессеры», как их называли.

Мы с Дмитрием решили подняться ещё выше и укрылись во втором ярусе облаков. Теперь «мессеры» были прямо под нами.

Они летели, бросая тёмные тени на плотный слой облаков.

– Идём в атаку! – передал я ведомому.

Я повёл самолёт на головную машину фашистов. «Мессер» стремительно приближался. Стал отчётливо виден его жёлтый камуфляж и чёрный крест на борту. Секунда – и самолёт попал в рамку оптического прицела. Я дал длинную пулемётную очередь по мотору и кабине лётчика.

Пылающий бомбардировщик начал падать, и шлейф дыма потянулся за ним.

«Один есть!»

Соколов вёл бой со вторым, я атаковал третьего.

Фашистский самолёт в сетке прицела. Я дал короткую очередь. Неточно! А патроны уже все. Пока я решал, что делать, из-за облаков вынырнул четвёртый «Мессершмитт». Он прятался там, испуганный нашей стремительной атакой. Вражеские пули хлестнули по плоскости и кабине. В тот же момент я почувствовал тупой удар в правое бедро. «Ранен. Боеприпасов нет. Что делать?..»

Повёл самолёт наперерез фашистской машине. Она всё ближе. Ближе… Удар! Истребитель отбросило в сторону, а «мессер» с обрубленным хвостом камнем стал падать вниз.

Но и мой самолёт повреждён при таране: он вдруг забрал влево, потом рывком сорвался в штопор.

Всеми силами старался я выйти из опасного положения. Наконец это удалось, но самолёт продолжал терять высоту. И всё время дрожал, дрожал, словно в лихорадке. Нужно было садиться. Но куда? Внизу только сопки да крутые отроги скал. В длинном извилистом ущелье увидел небольшое замёрзшее озеро.

Выключил зажигание и перекрыл краны бензобаков, чтобы самолёт не загорелся при посадке. Очки поднял на лоб, левой рукой упёрся в передний край кабины, правая – на ручке управления.

Сел на лёд, не выпуская шасси. Горячий пар ворвался в кабину. Он шёл из водяного радиатора, который был сильно помят при посадке. Откинул колпак кабины, с облегчением вздохнул и вдруг услышал рокот мотора. Над озером на бреющем полёте пронёсся самолёт Дмитрия Соколова. Видимо, Дмитрий хотел приободрить меня. Он кружил над озером до тех пор, пока не разыгралась пурга. Последний раз качнув крыльями, скрылся за сопками. Долго я смотрел ему вслед…

Пурга утихла как-то сразу. После воя и свиста ветра – полная тишина.

Сильно болела раненая нога, при малейшем движении боль становилась невыносимой. И всё же надо использовать минуты затишья – выбраться из кабины.

Но что это?.. Собачий лай?.. Оглянулся и вижу: к самолёту несётся огромный дог. Я инстинктивно захлопнул колпак. И вовремя! Через стекло на меня смотрела свирепая клыкастая морда.

«Откуда здесь собака?» И тут же понял: некоторые немецкие лётчики берут с собой в полёт служебных собак. Очевидно, где-то рядом приземлился фашистский самолёт. Вытащив из кобуры пистолет, я осторожно приоткрыл колпак и два раза выстрелил в собаку.

«Где же хозяин?»

Я оглянулся. У подножия сопки, зарывшись левой плоскостью в снег, лежал «Мессершмитт-110», подбитый мною в начале боя. Я не заметил его сразу из-за налетевшей пурги.

«Жив ли лётчик?»

Словно в ответ, раздался выстрел. За ним ещё и ещё… К моему самолёту, проваливаясь в снегу, неуклюже двигалась тёмная фигура в лётном комбинезоне. Я выскочил из кабины и, присев за крылом самолёта, прицелился в гитлеровца. Выстрел – и вражеский лётчик пошатнулся. Второй – он упал в снег.

Стало быстро темнеть. Чёрные тучи заволокли небо. Снова налетел снежный заряд. Засвистел ветер. Колючий снег обжигал лицо. Но боль в бедре немного утихла.

«Далеко ли до наших позиций? Как идти по такому глубокому снегу?»

Пока я раздумывал, снежный заряд прошёл. Сразу посветлело. И тут же послышались пистолетные выстрелы. Я взглянул туда, где лежал сбитый мной самолёт. Перебегая от валуна к валуну, ко мне приближался второй немец. В сумраке полярной ночи не так легко попасть в цель. Пули со скрежетом ударялись о скалы и рикошетом отлетали в снег.

Перестрелка продолжалась до тех пор, пока гитлеровец не истратил последний патрон. Тогда он поднялся из-за гранитного валуна и на ломаном русском языке крикнул:

– Русс, сдавайс! Русс, не уйдёшь!

Не помня себя от ярости, двинулся навстречу врагу. Идти по глубокому снегу было трудно. Мешала раненая нога. И всё же расстояние между нами быстро сокращалось. Уже слышно его тяжёлое дыхание, видно искажённое злобой лицо. На руке немца, сжимавшей финский нож, блеснул золотой перстень. Он вызвал у меня приступ бешенства. Я вскинул пистолет и нажал спусковой крючок.

1
{"b":"325","o":1}