ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Нет, не очень-то он походит на невинного пастушка. Он лжец и самозванец, и все, что он делал или говорил ей, имело целью обмануть ее. Он знал лишь один достойный способ выбраться из хитроумной паутины лжи, которую он не только сплел, но и сам в ней безнадежно запутался, – сказать ей, что они больше не смогут встречаться.

Он убеждал себя в этом с самого утра и теперь только удивлялся, как много понадобилось времени, чтобы прийти к столь очевидному решению. Однако он был не совсем справедлив к себе, ибо до сегодняшнего дня не способен был рассуждать трезво. Те минуты, что он провел с Софи на кладбище, словно лишили его на какое-то время рассудка, и еще долго он совершенно не владел собой, объятый романтическим восторгом. Вплоть до сегодняшнего утра, когда наконец очнулся от грез и ясно увидел, как должен поступить.

Он не мог толком объяснить свое поведение, как не мог найти себе оправдания. Это Джек слыл в их семье ловеласом, но никак не он. Он не мог даже вообразить себя дамским угодником и думал о себе иначе: как о человеке серьезном, имеющем обязательства перед самим собой, призвание, жизненную цель, следование которой считал делом более важным, нежели получение разовых удовольствий. Он не мог жениться на Софи, а следовательно, любые иные отношения между ними, кроме деловых, были невозможны. Конечно, и эти отношения строились на обмане, но в этом вопросе он давно успокоил свою совесть, решив для себя, что благородная цель оправдывает недостойные средства. Но заронить в ней напрасную надежду на брак с любимым человеком – это было бы слишком.

Итак, сегодня он покончит с этим. Он сел на плоский камень и стал думать о том, как лучше сказать ей о своем решении. Трудностей не возникло бы, если бы он самоуверенно не решил, что ей потребуется утешение. А все же…

Он безотчетно улыбнулся, вертя в пальцах маргаритку и вспоминая, какой вид был у Софи, когда он появился на кладбищенской дорожке. Ее лицо вспыхнуло, а глаза выражали тревогу и… волнение. Она хорошо знала, чем рискует, встречаясь с ним там, в самом сердце деревни – ее вселенной, где и стены не спасали от появления любого, кому вздумалось бы забрести на кладбище. Она подвергала себя такой опасности ради него, чтобы просить у него прощения. Вот тогда-то он и потерял контроль над собой.

А потом объятия, поцелуи – как дар, как волшебство, как неописуемое блаженство. Ее очарование, душевная доброта, сквозившая в прерывающемся голосе, когда она объясняла, что не хотела оскорбить его, изменили все. Меньше всего он думал соблазнить ее, но, когда она разрушила последние барьеры враждебности и недоверия, разделявшие их, так естественно было заключить ее в жаркие объятия.

Часов у него не было, но тени от колонн сказали ему, что уже далеко за полдень и дело близится к вечеру. Софи опаздывала. «После обедни», – сказала она. Воскресная служба в церкви Всех Святых закончилась в четверть, самое позднее в половине первого. Даже если она пошла пешком, а не поехала в коляске, если подруги задержали ее своей болтовней, все равно ей пора бы уже быть здесь. Он поднялся и принялся беспокойно расхаживать по дороге.

Что, если она не придет? Нет, придет; она обещала. Даже если захочет сказать, что между ними все кончено, придет хотя бы ради этого. Чтобы отвлечься, он стал бросать камешки в осыпающиеся стены монастыря. Когда это занятие ему надоело, он принялся наблюдать за юркими белками, шнырявшими в зарослях дикого винограда и плюща, обвившего руины. В ветвях дуба зло и нетерпеливо раскаркались вороны, и его настроение было под стать их крику. Нет, это невозможно; она не могла так поступить с ним. Если она пожалела, что дала обещание прийти, то прямо сказала бы ему об этом, разве не так? Должно быть, что-то задержало ее, какое-нибудь происшествие на руднике, хотя нет, это маловероятно, ведь «Калиновый» не работал по праздникам. Ну, тогда другое непредвиденное обстоятельство, из-за которого она не смогла прийти. Она должна понимать, что он будет ждать ее. «Я приду, – сказала она. – Обещаю».

Когда солнце скользнуло за макушки деревьев на западных холмах, он понял, что ждать бессмысленно. Тем не менее он не мог заставить себя уйти, а продолжал следить за тем, как растут, удлиняются и становятся глубже тени развалин, накрывая дикие цветы, которыми он любовался днем. Он смотрел на букет, собранный им для Софи, и видел, как тот вянет, никнет, умирает. Он хотел получше запомнить полученный урок, донести разочарование до дома чистым и незамутненным, чтобы еще и еще поразмыслить потом над своим безрассудством. Он надел лучшую свою пару, тщательно вычистив накануне вечером пиджак и брюки, чтобы они казались новее и чище. Джек одолжил ему свой лучший галстук, и он испытывая смущение, когда повязывал его, думая о том, как Джек надевая этот галстук, собираясь соблазнить какую-нибудь хорошенькую молодую особу. Он тщательнее, чем обычно, выбрился и даже подровнял волосы, попросив ножницы у одного из соседей шахтеров. Надраил до блеска башмаки, почистил зубы. Тер ладони до тех пор, пока не исчезло последнее пятнышко, оставленное работой в забое. Он даже смочил розовым одеколоном Джека свои чистые гладкие щеки.

Полезно было думать об этом, полезно ощущать жгучую волну унижения. Никогда он не забудет этого урока, и воспоминание сослужит ему добрую службу, если опять появится искушение поверить в мираж.

Однако злости он не испытывал. Это он повторял себе всю дорогу домой. Злость была бы излишним, неуместным чувством, несовместимым с его решимостью закончить доклад о «Калиновом», который был почти готов еще три дня назад.

Он ничего не добавил к тому, что видел собственными глазами, но ничего и не убавлял. Сухим языком фактов он описывал все, что на руднике могло угрожать жизни и здоровью шахтеров, причем только то, в чем лично удостоверился за недели работы под землей.

Когда пришел Джек, Коннор складывал листы доклада и засовывал их в конверт. Он и не заметил, что уже так поздно; он работал при свече, а теперь на улице было темно, как в забое, давно пора было зажигать лампу.

Джек улыбался, но выглядел усталым. Войдя, он устремился прямо к кровати.

– Ну, как провел день с хозяйкой рудника? А? Быстро рассказывай, у меня тоже есть чем поделиться.

– Начинай ты, потому что мне рассказывать не о чем. Она не пришла.

– Что? Вот черт!

Коннор пожал плечами с притворным безразличием, которое не обмануло Джека.

– Я предполагал, что она может не прийти. Мы так неопределенно договорились.

– Неопределенно? Какого черта! – возмущенно воскликнул Джек, злясь на него. Всю жизнь Джек неизменно принимал близко к сердцу все, что с ним случалось, и Коннор считал это само собой разумеющимся, но сейчас он нуждался в поддержке и верности брата и был признателен ему за них.

– В любом случае это кончено раз и навсегда. Так что нечего об этом и говорить.

– Нечего и говорить? Ну, как знаешь, Кон. – Бросив косой взгляд, он удостоверился, что с братом все в порядке.

Коннор отложил конверт в сторону и рывком повернул стул, чтобы оказаться лицом к Джеку.

– А чем ты занимался? Вид у тебя такой, будто ты что-то натворил.

– Нет, но пытался. Помнишь девчонку, с которой я болтал на благотворительном базаре? Сидони ее зовут. Сидони Тиммс. Небось никогда не встречал девчонки с таким именем, а? Правда, хорошенькая?

– Она работает молочницей на ферме в Линтон-холле.

Синие глаза Джека округлились.

– Откуда тебе известно?

– Слышал. Мисс Дин упоминала.

– Да, все правильно, она там работает, а сегодня воскресенье, и у нее выходной. И как ты полагаешь, кто провожал ее после обедни?

Коннор закинул руки за голову и устало потянулся.

– Ты, конечно, кто же еще. И что же ты такого натворил, что теперь беспокоишься?

– Ничего такого, что ты мог бы предположить своей дурной башкой. Мисс Тиммс выше твоих грязных подозрений.

– И твоих тоже, полагаю. Так, значит, ты обращаешься к ней: мисс Тиммс, да?

26
{"b":"335","o":1}