ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Расскажи мне о своей семье, – попросила она, боясь услышать в ответ отповедь. Но вместо этого он улыбнулся.

– Что ты хочешь узнать?

– Расскажи о своем детстве. Был ли ты счастлив тогда?

– Временами был.

– Братья были добры к тебе?

– Иногда.

– А родители?

– Всегда.

У нее отлегло от сердца.

– Из-за чего ты чувствовал себя несчастным – иногда?

Коннор испытующе посмотрел на нее из-под длинных ресниц, пытаясь понять, насколько искренен ее интерес. Потом сел и стал пересыпать песок в ладонях.

– Из-за того, что от меня многого ждали.

Он опустил голову, но Софи успела заметить, как насмешливо скривились его губы.

– Чего же от тебя ждали?

– Великих свершений.

Снова наступило молчание. Она вздохнула. Она не собирается по слову вытягивать его историю; если он захочет рассказать о себе, то пусть расскажет сам. Обхватив руками колени, она смотрела на белые барашки волн.

– Мы жили бедно, – наконец заговорил он вновь. – Ты видела Тревитил и теперь можешь себе представить, что это значит. – Он бросил на нее быстрый взгляд, и Софи поняла, что он подумал то же, что и она: даже после увиденного она не в состоянии представить всех тягот и испытаний, выпавших на долю семьи Пендарвис. – Практически все в деревне работали на оловянном руднике, включая женщин и детей. Моя семья не была исключением. Когда цена на руду поднималась, мы жили хорошо, когда падала – голодали.

– Ты работал на руднике?

– Нет, я не работал. Я говорил тебе, что был особым ребенком. Младшим в семье, любимчиком. Я ходил в школу, а не на рудник. А когда денег на школу не было, преподобный Грегг учил меня бесплатно. Ты видела сегодня его жену, вернее, вдову.

Она кивнула.

– Ты не возненавидел школу? – вырвалось у нее помимо воли. – Из-за того, что тебе не позволяли делать того же, что всем?

– И нет, и да. Я любил читать, любил учиться, но стыдился этого. Я старался подавить в себе чувство радости, которое испытывал от учебы, и относиться к ней как к тяжкому бремени. Так я чувствовал себя менее виноватым оттого, что не помогал семье.

– Кем они хотели тебя видеть?

– Джентльменом и ученым человеком. – Он издал короткий смешок. – Я, конечно, шучу. Мои родители были мечтатели, но не сумасшедшие. Они никогда ничего не говорили о том, кем хотели бы меня видеть. Но каждый знал, что я – их надежда на лучшее будущее. Предполагалось, что я приобрету профессию – юриста, политика, журналиста, – которая даст мне достаточно влияния, чтобы изменить порядок вещей.

Она смотрела, как он ложится, закидывает руки за голову и закрывает глаза.

– Итак, – спросила она, боясь, что он заснет, – что же дальше? Ты сказал моему дяде, что учился в университете. Откуда у тебя взялись средства на это?

– Я получал стипендию. Небольшую, да и это заведение не очень походило на университет.

– Где ты учился? И где находилось это заведение?

– В Манчестере, но сейчас оно закрылось. А потом не стало денег, чтобы продолжать учебу в какой-нибудь из корпораций адвокатов, так что ничего не оставалось, как пойти в ученики к юристу на пять лет, по истечении которых я бы стал только поверенным, а не адвокатом. Это было большим разочарованием для меня, но я сказал себе, что все равно добьюсь своего.

– Ты хотел стать адвокатом?

– Больше всего на свете.

– Что же произошло дальше?

– Три года спустя человек, которому я был отдан в учение, умер. – Он стал тереть лоб, чтобы она не видела его глаз. – Сразу после этого умерла моя мать. Она была последней, больше никого не осталось, кроме Кэти.

– И Джека.

– И Джека. Но Кэти была больна, а Джек не мог ухаживать за ней и одновременно зарабатывать на жизнь. Так что я вернулся в Труро. Я пошел работать клерком в юридическую контору. Платили гроши, но это было лучше, чем ничего чем то, что я получал раньше.

– Ничего?

– Жилье и еду, это все, что получают ученики. А потом… потом Кэти умерла. Ей было одиннадцать лет. – Он закрыл лицо локтем, и она видела только его закушенные губы. – Это было тяжелее всего. Тяжелее, чем когда умирали другие. Намного тяжелее. Потому что она была почти еще ребенок. Джек и я… – Он замолчал, и на сей раз она не просила его продолжать рассказ. Она легко коснулась его рукава, затем убрала руку, не уверенная, что он почувствовал ее прикосновение.

Она смотрела на кружившихся в небе чаек, чьи пронзительные крики нарушали мерный шум прибоя, и думала об отце и о том, какое горе принесла ей его смерть. Каково же Коннору было терять одного за другим дорогих его сердцу людей, которых он любил так же, как она своего отца? Это ужасно. Она вообразить не могла такого.

Он сел на песке.

– Если ты не хочешь…

– Нет, я хочу докончить, – твердо сказал он, глядя на море. – Я обязан рассказать тебе историю моей жизни. Такой, как она есть.

– Тогда продолжай.

– Это не займет много времени. Я остался, как говорится, у разбитого корыта. Работа клерком ничего не давала, в действительности она была невыносима. Жизнь потеряла всякий смысл. У Джека появились первые признаки болезни, но он продолжал работу на «Карн-Барра». Он познакомил меня с некоторыми людьми – реформистами, агитаторами. Мне нравилось, что они выступали за перемены, но не методы, какими они хотели их совершить.

– При помощи насилия? – предположила она.

– Да, кое-кто был за это. Потом я познакомился с человеком из Радамантского общества…

– Извини, но что означает это название, само это слово «радамантский»? Почему они так назвали свое общество?

– Как же так, Софи? – укоризненно спросил он. – Я считал, что образованная леди вроде тебя должна помнить, откуда это. – Она лишь терпеливо подняла бровь. – Радамант был один из трех судей мертвых в Аиде, – объяснил он. – Разве ты не помнишь этот персонаж «Энеиды»?

– Нет. Но как замечательно: они назвали свое общество по мифическому персонажу, который отправляет души в рай или ад по своему усмотрению. Ты не находишь, что это несколько самоуверенно? Несколько самовластно? Несколько…

– Нахожу, – прервал он ее. – И прежде находил, но в отличие от тебя я достаточно терпим, чтобы ставить им в вину название их общества прежде, чем узнаю, чего они добиваются.

Она склонила голову, изображая притворное раскаяние.

– Чего же они добиваются?

– Перемен, как и другие. Только они действуют разумно, мирными средствами, пытаясь изменить систему изнутри, воздействуя на правительство. Шейверс – один из них. Ты и твой дядя презираете их, но, по крайней мере, они не призывают поджигать господские дома или устраивать забастовки. – Она знала, что Кон сказал о забастовках умышленно, чтобы его доводы подействовали на нее.

– Ты продолжаешь работать на них?

– Нет, я тебе уже говорил, что отошел от них. Доклад по «Калиновому», что они опубликовали, был только предварительным; они знали это и все равно напечатали.

– Но ты написал его, – сказала Софи холодно. – Предварительный или нет, но это ведь твоя работа.

– Не совсем.

– Не совсем?

– Я описал факты, а они превратили их в обвинительное заключение. Они изменили тон доклада.

– Ах, какая важность! Разница, по-моему, невелика.

– Ты так считаешь?

– Не знаю. – Она отвернулась. – Я не хочу воевать с тобой, Коннор. Но дело в любом случае не в этом, так ведь? Не это…

– Не это ты не можешь мне простить.

Долгий тягостный миг она смотрела на него, спрашивая себя, заговорят они сейчас или нет о его поступке. В конце концов она вскочила на ноги и отряхнула песок с юбок.

– Пойду-ка я пройдусь, пожалуй, – решила она и оставила его одного.

Софи отошла недалеко; грот был небольшим и опоясан непроходимым нагромождением камней. Он видел, как она наклонилась, чтобы снять туфельки, потом приподняла юбки, желая поплескать ногой, затянутой в чулок, в белой пене прибоя. В этот миг порыв ветра сорвал с ее головы шляпу; она выпустила юбки, ловя ее, но тут плеснувшая волна окатила ее подол. Ему показалось, что он слышит, как она звонко смеется, убегая от брызг.

56
{"b":"335","o":1}