ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Идем со мной, – повторил Коннор, на сей раз как просьбу, а не приказ.

– Черт возьми! – воскликнула Софи. Гордость ее была оскорблена. – Возвращайся назад, Кон, немедленно! Неужели не понимаешь, что они именно этого и ждут?

– Так ты идешь со мной?

– Нет.

– Тогда я приеду за тобой утром, – бросил он через плечо. – Или можешь попросить Кродди отвезти тебя домой. Как в прежние времена. – Кон отвязал вожжи и вскочил в коляску. Вал радостно заржал, и в ответ ему, словно выстрел, хлопнула закрывшаяся дверь.

– Коннор неважно себя почувствовал, – объявила Софи с порога гостиной. – Он… просил меня извиниться, что вынужден был покинуть вас столь поспешно. До свидания… дядя, Онория, спасибо за чудесный вечер. Нет, не провожайте, он ждет меня… оставайтесь с гостями. До свидания… до свидания!

Все смотрели на нее озадаченно и неуверенно, особенно Энни, но, слава богу, она настояла, чтобы ее не провожали, и после того, как дворецкий с каменным лицом помог ей накинуть шаль на плечи и распахнул перед ней дверь, она плотно закрыла ее за собой перед носом этого ненужного свидетеля. Ведь если кто-нибудь узнает правду, что Коннор, разозлившись, уехал домой, бросив ее одну, она этого не переживет.

Луны почти не было видно за торопливыми тучами, гонимыми сильным холодным ветром, который трепал ее волосы и не давал выйти из ворот. Ругаясь вполголоса, она пригнула голову и пошла вперед, с трудом преодолевая напор ветра, радуясь, что хотя бы улица пустынна и никто не видит ее одинокой фигуры.

Дорога была едва различима в темноте, и несколько раз она натыкалась на черный колючий кустарник, росший вдоль обочины. Опавшие листья, поднятые в воздух вихрем, били ее по лицу, цеплялись за бахрому шелковой шали. Трещали и скрипели деревья, жутко выл ветер. Он принес запах моря, пробуждая в душе знакомый восторг перед бурей, Перед дикой и необузданной стихией. Сильный порыв ветра заставил ее еще ниже пригнуть голову и чуть не сорвал шаль с плеч. «Дьявол!» – крикнула она, но ветер мгновенно унес ее слова. Она проходила эти две мили до дому сотни, если не тысячи, раз, но никогда ей не приходилось оказываться на дороге такой непроглядной, ветреной ночью, в тонком платье и легких туфельках, без плаща с капюшоном. Ярость подгоняла ее. Она не могла дождаться, когда окажется дома и изольет ее на мужа.

Неожиданно хлынул дождь.

Софи мгновенно вымокла до нитки. Полдороги было уже позади, так что возвращаться не имело никакого смысла. С таким бешеным ветром ей еще не приходилось сталкиваться. Она обмотала голову шалью и попыталась передвигаться задом наперед, повернувшись к ветру спиной, стиснув зубы и смахивая слезы, пока ветер вдруг не переменился и вновь ударил ее в лицо. Она споткнулась об огромный сук, отломившийся от дерева, и упала на четвереньки, больно ободрав ладони об острый щебень и испачкав юбку. Поднималась она медленно и осторожно. Вся злость мгновенно прошла, уступив место липкому холодному страху. Как это все скажется на мне? – пришла в голову запоздалая мысль. Как это отразится на ребенке? О боже!

Пошатываясь, она побрела дальше под нескончаемым ливнем, пока сплошная стена ледяной воды, хлеставшей сбоку, не заставила ее укрыться в зарослях облетевшего боярышника на обочине. Конечно, голые ветки были не в состоянии защитить ее от дождя и порывистого ветра, но Софи остановилась, съежившись и дрожа от холода, стуча зубами, проклиная Коннора и умоляя его спасти ее. Но он не появлялся, и, когда ливень немного ослабел, она нашла в себе силы и, с трудом переставляя ноги, поплелась вперед, терзаемая ветром.

20

Дождь настиг Коннора, когда, пригнув голову, он бежал от конюшни к дому. Коннор успел вымокнуть до нитки еще до того, как он ворвался в кухню. Прошла, казалось, вечность, прежде чем ему удалось зажечь фонарь, потому что руки были мокрые и со шляпы тонкими струйками стекала вода, попадая на спички. Хорошо, что Софи осталась у дяди, не то промокла бы, еще, глядишь, простудилась. Так что его идиотское поведение имело свою положительную сторону.

Была пятница, день, когда миссис Болтон уходила ночевать к сыну. Разжигая огонь в плите и ставя чайник, Кон мог шуметь, не боясь разбудить ее. Он подумал было, не продолжить ли пить всю ночь или хотя бы до тех пор, пока жгучие воспоминания о вечере у Вэнстоунов не растворятся в пьяном тумане. Но утром они появятся снова, да еще в придачу будет трещать голова. К тому же отчасти из-за чрезмерного количества алкоголя он вел себя так отвратительно; не выпей он столько бренди у Вэнстоунов, не бросил бы Софи, как вздорный мальчишка. Окончательно остыв и коря себя, он положил ложку сахара в кружку с чаем и поднялся из кухни в гостиную.

В камине еще тлели головешки. Коннор раздул угли ручными мехами, подбросил щепы, а потом и поленьев. Стянув с себя мокрый пиджак, он развернул одеяло, которое Софи положила на валик дивана, и накинул на плечи. Кон решил посидеть, не зажигая лампы – достаточно света от огня в камине, – в тишине, нарушаемой лишь воем и воплями бури за стенами дома, и поразмышлять о своих прегрешениях. Чем больше он думал над своей выходкой, тем отчетливее понимал, что выглядит в этой ситуации малопривлекательно, потворствуя своим желаниям. Он вел себя как идиот и в качестве наказания за это, хотя бы частичного, должен взглянуть на себя трезво, без всяческих романтических глупостей. Поэтому он зажег масляную лампу на столе и свечи на каминной полке.

Почему он так поступил? Он простил себе то, что хотел ударить Кродди; то был благородный порыв, может, не столь возвышенный, но совершенно объяснимый. Но почему он накинулся на Софи? Чтобы отплатить за то, что ей было стыдно за него? Нет… он, конечно, не хотел обидеть ее. Но она унизила его своим замешательством, задела самое уязвимое место – его гордость. Поэтому он вспылил, как ребенок. Неужели так и будет повторяться всю жизнь? Как выйти из этого порочного круга? Конечно, надо уметь объясняться, но как этого достичь, если обоих охватывает такой безудержный гнев, такая жгучая обида, что они не в состоянии оставаться рассудительными?

Но сегодня вечером он поставил под угрозу не только их супружескую жизнь. Как он объяснит Иену Брайтуэйту, что его первая встреча с Ноултоном, человеком, в чьих руках находится его судьба как политика, окончилась полным крахом? Тот факт, что Кродди тоже не слишком отличился, служил небольшим утешением. Лично Коннор не стал бы осуждать Клайва Ноултона, если бы он посоветовал обоим партийным комитетам поискать новых кандидатов.

Но больше всего его волновала Софи. Даже если бы Ноултон возложил на его голову корону и обратился к нему «Ваше высочество», это не имело бы ровно никакого значения. Когда между ним и Софи возникает, размолвка, весь мир для него становится серым, безжизненным и неинтересным. Даже если бы ему представилась возможность пройти в парламент, без Софи его бы это уже не заботило.

Часы на каминной полке пробили без четверти одиннадцать. Потоки дождя струились по стеклам окон, ветер задувал дым обратно в трубу и дальше в комнату. Кон поднялся и пошел на кухню налить еще чая. Возвращаясь, он услышал какой-то звук. Как будто кто-то колотит в парадную дверь, но больше походило на стук сорвавшейся с петли ставни, что такому сильному ветру было вполне под силу. На всякий случай Кон пошел взглянуть, в чем дело.

Сперва он даже не узнал ее. В мокрой шали на голове, с прилипшими к лицу прядями волос, по которым струилась вода, Софи была похожа на бродяжку, на мокрую кошку. «Софи!» Ее ледяные руки не разгибались. Он втащил ее в холл, в гостиную – к огню. «Софи, неужели ты шла пешком!» Она не могла говорить; подбородок ее трясся, зубы выбивали громкую дробь. Ответ был и без того ясен. «До чего же ты у меня глупенькая!» – упрекнул он ее с грубоватой нежностью, скрывая страх.

С ее полинявшей от дождя юбки на пол тут же натекла голубоватая лужица. Кон сорвал с нее мокрую шаль и бросил ее на каминную решетку, повернул спиной и стал расстегивать платье. Влажная спина была ледяной и синевато-белой; он пытался растирать ее одной рукой, а другой продолжал снимать одежду: платье, шемизетку, корсет, туфли, чулки – все насквозь мокрое и тяжелое. «Оставайся тут», – велел он, заворачивая ее в одеяло и усаживая в кресло, которое придвинул ближе к огню. Подумав, он положил ее босые ноги на подушку и бросился к двери за горячим чаем, потом вспомнил о своей только что принесенной чашке. «Пей!» – приказал он, протягивая ей чай. Но окоченевшие пальцы не держали чашку. Он поднес ее к синеватым губам Софи, испуганно глядя, как ее сотрясает крупная дрожь. Он помог ей выпить весь чай, разворошил поленья в камине, так что пламя, вопреки случившемуся, весело вспыхнуло, разбрасывая искры. «Я принесу»ще одеяла", – озабоченно сказал он и торопливо направился к двери, но на полдороге остановился. «Нет! Нужно ванну, горячую ванну. Я согрею воду. Да, и бренди, принесу бутылку». На ее покрасневшем от ветра лице темнели огромные испуганные глаза. Она не произнесла еще ни слова, но в этом не было необходимости; он и так знал, о чем она думает. Его одолевала та же мысль, но он вышел из комнаты, так ничего, не сказав о ребенке.

71
{"b":"335","o":1}