ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Тук, тук, тук. (Папье-маше не издавало того резкого громкого звука, какой предписывался сценарием, и Джедди Найнуэйс должен был за ярким экраном, изображавшим рай, стучать молотком по деревяшке точно в тот момент, когда кулачок Птички колотил по воздуху.)

– Кто там? – спросил святой Петр, держа врата обеими руками и глядя через них на пришедшего.

– Флоренс.

(Детям разрешили выбрать себе имена, а кумиром Птички в этом году была Флоренс Найтингейл.)

– Флоренс, вела ли ты праведную жизнь?

– Да.

Вид у святого Петра стал озадаченный, потому что Птичке полагалось ответить отрицательно.

– Кем ты была на земле?

– Безделицей.

Святой Петр переступил с ноги на ногу и украдкой взглянул на мисс Мэртон, которая тоже стояла за «кулисами» – другим дубом. Софи прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и почувствовала удовлетворение: она не раз говорила Маргарет, что Птичка не запомнит слова «бездельница» и нужно разрешить ей сказать «лентяйка».

– Всегда ли ты учила уроки?

– Не всегда.

– Убирала ли постель каждое утро?

– Нет.

– Следила ли, чтобы твоя одежда была всегда чистой и отутюженной?

– Да.

Святой Петр громко сглотнул. Ясно было, что Птичка не способна солгать, даже во имя искусства.

– Находила ли ты время, чтобы накормить голодных, помочь нуждающимся и дать одежду тем, у кого ее нет?

(Томми было десять лет, ион ужасно смущался произносить слово «нагим».)

– Да, я всегда даю сестре свой леденец, когда надоедает его сосать.

Святой Петр что-то зашептал.

– Нет, ничего этого я не делаю, – послушно повторила Птичка.

– Тогда я не могу пустить тебя в Небесное царство. Несчастная бездельница, твое место в Аиде.

Теперь Птичка должна была повернуться к зрителям и пропеть песенку. Она повернулась, но стояла молча, забыв начало.

«Ах», – тихо напела Софи, надеясь, что это поможет.

Лицо девочки прояснилось, и она запела:

Ах, если бы не забывала

Я молиться каждое утро,

Я б на небо сейчас восходила

По той лестнице из перламутра

(показывает рукой).

Если бы слушалась папу и маму,

Не предавалась бы лени,

Я была бы сейчас с Иисусом,

А не с чертями в геенне.

И дальше еще два куплета. Может, стишки мисс Мэртон не слишком вдохновляли, зато они всегда были по существу. Птичка допела песенку и никак не могла удержаться – принялась раскланиваться и приседать перед аплодирующей публикой, хотя мисс Мэртон особо предупреждала детей относительно подобного выражения признательности маленькими артистами. Дети выстроились по обе стороны небесных врат – святые справа, грешники слева, – чтобы исполнить заключительную песенку. Софи вышла из своего укрытия, чтобы не издали, а стоя рядом дирижировать ими, поскольку песенка была сложнее и длиннее предыдущих. Потом святой Петр выступил вперед и произнес финальную речь, короткую и нравоучительную, и спектакль был окончен.

В задних рядах зрителей, чьи бурные аплодисменты обрадовали ее и несколько развеяли печальные мысли, Софи увидела смеющегося Коннора. Он весело помахал ей рукой и поспешил обратно к игрокам, метавшим кольца, которых оставил на время, чтобы послушать маленьких артистов. Ей приятна была его похвала, и она стала раскланиваться вместе с детьми, делая вид, что смеется, обрадованная восторженной реакцией публики, а не молчаливой – мужа.

– Очаровательно! – похвалила Рэйчел Верлен Софи; глаза ее блестели от удовольствия. – Нет, в самом деле, – уверила она ее. Должно быть, выражение лица Софи было довольно скептическим. – Я в восторге, не могу дождаться, когда мой Уильям подрастет и будет петь в вашем хоре. – Они посмотрели на видневшееся среди пышных кружев личико двухмесячного Уильяма, который сладко посапывал на руках матери.

Софи подумала, что он очень похож на отца – рисунком губ, надменно выгнутыми бровками.

– Ну, если он будет столь же музыкален, как лорд Мор-тон, то я тоже буду ждать этого с нетерпением. – К своему удивлению, Софи обнаружила, что Себастьян великолепный пианист. На прошлой неделе в Линтон-грейт-холле, после обеда, он почти час играл гостям, очень артистично и все по памяти.

– Хочу посмотреть Уильяма! Хочу посмотреть Уильяма! – ныла светловолосая Элизабет Моррелл, дергая за юбку Рэйчел. Следом за ней появилась запыхавшаяся мать. Три женщины прошли под густую тень деревьев, и Рэйчел опустила Уильяма на мягкую траву, развернула фланелевое одеяльце, и, под присмотром трех пар внимательных глаз, Лиззи принялась играть с малышом.

– Все-таки я не устояла и купила на благотворительном базаре камеру твоей кузины, – сообщила Энни, подбирая растрепавшиеся рыжеватые волосы и закалывая их шпильками.

– Я слышала. Ты хотя бы поторговалась?

– Это было бесполезно. Она не пожелала уступить ни пенни. Очень некрасиво с ее стороны.

– Но ведь выручка идет на благотворительные цели.

– Да, но дело не в этом. На таких распродажах всегда делают уступки, это всем известно. Онория просто скряга, и я ей так и сказала.

Софи и Рэйчел весело переглянулись. Вот тебе и на! Кто бы подумал, что Энни не любит расставаться с деньгами?

– Но Лиззи так быстро растет, и я хочу начать ее фотографировать, пока она не стала совсем большой. – Эйни улыбнулась дочери, которая целовала пухлые щечки Уильяма, щекотала его под подбородком, отчего малыш весело смеялся. Софи ждала, что сейчас боль вновь пронзит ее сердце, как это иногда случалось, стоило ей только забыться. Но на сей раз этого не произошло.

Часы на церкви пробили два раза.

– Когда собираются открывать памятную доску, Софи? – поинтересовалась Рэйчел.

– Думаю, скоро.

Городской совет единогласно решил установить бронзовый знак на лугу против церкви в честь отважного поступка Джека Пендарвиса.

– Кто произнесет речь? Коннор?

– Нет, дядя Юстас. Он сам пожелал. – Они с Энни обменялись многозначительными взглядами. Перемена в отношении дяди к Коннору по-прежнему изумляла их. Он отрекся от Роберта Кродди и все свое влияние, политическое и личное, употреблял на поддержку мужа племянницы. Роберт, отчаянно старавшийся вернуть расположение Юстаса, пригласил Онорию на бал морских офицеров – событие сезона в Девенпорте. Но Онория отвергла приглашение, назвав его в лицо «честолюбивым сынком пивовара».

– Взгляните на новобрачных, – тихо проговорила Рэйчел и приветливо помахала рукой. Софи и Энни обернулись и увидели Сидони и Уильяма Холиок, которые, взявшись за руки, шли через луг. – Правда, у них счастливый вид?

– Очень счастливый, – согласилась Энни, улыбаясь, и тоже помахала им.

Софи машинально улыбнулась. Она рада была за Уильяма и Сидони – и кто бы не порадовался? – но к этой радости примешивалась грусть, и она полагала, что так будет всегда. Но молодоженов переполняло счастье, и это было прекрасно. Они его заслужили.

– А правда, что они поселились в доме прежнего смотрителя? – полюбопытствовала Энни.

– Да, – ответила Рэйчел. – Себастьян велел заново выкрасить и обставить его для них. Комнаты Уильяма в нашем доме слишком малы для двоих.

– Уж я полагаю! – проронила Энни с мечтательным и задумчивым выражением в глазах, и Софи спросила себя: какие мысли бродят сейчас в ее голове?

В этот момент маленький Уильям заплакал оттого, что Элизабет слишком сильно прижала его к себе. Не успела Рэйчел взять его на руки, чтобы успокоить, как невесть откуда появился ее муж, подхватил сына и, ласково приговаривая, высоко поднял на вытянутых руках. Теперь, в свою очередь, захныкала Лиззи. Энни наклонилась к ней, но тут так же неожиданно как из-под земли возник Кристи и взял дочь на руки. Дети мгновенно затихли.

Отцы, разгоряченные, с растрепанными волосами, пришли с крикетной площадки, где, как с нескрываемым торжеством объявил Кристи, его команда одержала победу. Кроме крикета, мужчин объединяло увлечение лошадьми, и Софи радовалась, видя, как крепнет эта необыкновенная дружба между любящим мирские радости изысканным графом и простым священником. Но они были не какие-нибудь банальные граф и провинциальный священник. Кристи на самом деле был не так прост, а Себастьян Верлен – не пресыщенный «бездельник», как еще совсем недавно его называли некоторые жители Уикерли. Сейчас они выглядели как обыкновенные гордые отцы, и притом самодовольные, словно внезапное ангельское поведение детей целиком было их заслугой.

83
{"b":"335","o":1}