ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

(Как я понимаю сейчас, у меня процесс развивался медленнее, чем у всех остальных, из-за опухоли – проклятый вирус и раковые (да знаю я, что это не рак в точном значении термина, знаю, и говорю так исключительно для простоты восприятия) клетки вцепились в один и тот же участок мозга; исходя из того, что я наблюдал в себе и что вычитал в записках Тихона (я их видел несколько секунд, но этого хватило) – я продержался в состоянии мозговой гиперактивности раз в пять дольше, чем все остальные; не было бы счастья… Впрочем, счастья-то всё одно не было.)

В общем, три часа – это был максимум, на который я мог рассчитывать. Или полтора, если суп закипит слишком быстро.

Но теперь надо было придумать, как списать эти три часа…

Вы хочете песен? Их есть у меня…

Конечно, я придумал эту херню с поединками с одной-единственной целью: стравить в финале Лису со Скифом. Вы уже и сами догадались, наверное. Подозреваю, что и Лиса – догадалась. Но она при этом знала (про себя; и никому бы не сказала), что припишет мне заведомо любую гадость, а потому – именно потому – в глубине души не поверит никаким собственным догадкам про мои низости. Непонятно? Ещё раз: она знает, что придумывает всем моим поступкам низменные мотивировки – а следовательно, я безупречен; но при этом она себя ведёт так, будто верит как раз всякой гадости. Это такая игра в бытовое садо-мазо.

Что, стало ещё более непонятно? Вот-вот. А каково было мне?..

Впрочем, мы отвлеклись.

Итак, уже после того, как игрушка «Гладиаторы» была запущена, выяснилось, что один-два человека всё-таки могут арену покинуть. А поскольку выбирать предстояло опять же мне, то как-то так само собой получилось, что в выигрыше окажется Лиса. Или Лиса и некий бонус.

(Если бы фокус прояснился до начала игрушки и всё решалось голосованием, то это тоже оказалась бы Лиса… вот и говорите после этого про свободу воли…)

Меня вычёркиваем. По ряду причин.

109.

– Задумался? – голос Скифа как сквозь вату.

Я понимаю, что это со мной. Гипогликемия. Ставший реактивным мозг жжёт глюкозу со страшной силой. Мне нужен сахар. И быстро. И много.

– Да, – говорю я. – Сейчас…

Выплываю, как аэростат. В биохимию – там на полках растворы, и среди них – сорокапроцентная глюкоза.

Нахожу, пью. Отдаёт жжёным хлорвинилом.

В глазах понемногу светлеет.

Возвращаюсь.

Что-то без меня произошло, какими-то обоюдными ядовитыми уколами они тут обменялись, я не слышал. Учтём и это: когда падает сахар, новые способности пропадают (наряду со старыми).

Сажусь, тру морду. Потом сую лапу в кашпо.

– Гудвин, ты…

Молча вытаскиваю два жетона. Один вешаю себе на шею, другой бросаю Лисе.

– Пошли.

– Ты же ранен…

– И когда это тебя останавливало? А то, может… – поворачиваюсь к Скифу. Он бледноват с лица. – Третьим будешь?

110.

Ох, как он меня ненавидит. Даже начинает заикаться:

– Эт…то в как…ком смысле?

– Ну, в смысле в том – раз уж мы остались втроём, то, может быть, устаканим наши отношения?

– У нас нет никаких отношений! – вспыхивает Лиса.

– Конечно, нет, – говорю я. – Поэтому и предлагаю – устаканить.

– Слушай, – говорит Скиф, – я тебя не понимаю, я не понимаю, что за игру ты ведёшь, что ты затеял, во что нас втягиваешь – так я лучше пойду, а? Я лучше пойду.

Он выходит из конференц-зала, Лиса делает вслед ему несколько шагов, но дверь хлопает как-то особенно окончательно, наотрез, и Лиса замирает. Жена Лота, обратившаяся в соляной столп.

Я подхожу к ней сзади и приобнимаю за плечи здоровой рукой.

– Чего остановилась-то?

– Могу и уйти, – говорит Лиса, но не двигается.

– Иди, – говорю я. – Иди. Он мой друг, он тебя любит. А я уже всё всем доказал. Иди.

Если бы Лиса умела вздыхать, я бы решил, что она вздохнула.

– Вы со мной, как с куклой…

С надувной, думаю я. Говорю – другое:

– Хочешь продолжать самоутверждаться? Типа – такая ты правильная и справедливая, и поступаешь так честно? Ага? Тогда давай и я стану: вот он я какой красавец, весь в белом, безупречен и благороден. А этот идиот… весь из себя такой Мышкин…

Я обхватываю рукой её грудь и нагло потискиваю.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим папараццио… Давай напоследок, а? Для остроты ощущений?

Она вырывается:

– Знаешь что!

– Догадываюсь.

– Если догадываешься, то отсоси себе сам!

– Фи. Гнусный мелкотравчатый американизм. По-русски так не говорят. По-русски говорят…

Но Лису не интересует, как говорят по-русски. Она выскакивает из конференц-зала, хлопая дверью погромче Скифа.

Иду следом. В конце концов, это наш поединок.

Надеюсь, последний.

111.

В тот момент я уже заполнил собой весь объём станции и только краем глаза наблюдал, как одна маленькая фигурка преследует другую, старательно производя побольше шума… Я не знаю, как объяснить то, что происходило со мной, с точки зрения позитивистской науки. Возможно, это и было то «многое на свете, друг Горацио…» Я не знаю, каким способом я получал ту или иную информацию, как её обрабатывал и почему воспринимал именно так. По большому счёту, меня это не интересовало.

Самое близкое сравнение, которое я могу найти: человек, который приходит в себя в тёмной небольшой загромождённой комнатке; он знает, что опасность ему не грозит (вернее, грозит, но с какой-то другой стороны – допустим, он знает, что отравлен, и именно поэтому неизвестность тёмной комнаты ему нипочём); он обходит, обшаривает стены, столы, полки, решётки, потолок, пол, открытые и закрытые гробы… – и так раз за разом, всё больше и больше понимая и принимая окружающее пространство, его персональную маленькую обитаемую вселенную. Время от времени он отвлекается на телефонные звонки, пытаясь ни словами, ни интонациями не выдать, что он оказался в положении более чем необычном…

Так и я: «ощупывал» доставшееся мне пространство, находя закоулки и странности, на план-схеме отсутствующие; я уже не тянул куда-то щупальца, я был везде сам, всем телом, заполняя пространство, как воздух – и в это же самое время я же, где-то внизу слева, настигал Лису, дразня её, уязвляя, унижая – а она убегала, не в силах преодолеть брезгливость, ей нужно ещё несколько секунд, чтобы психологическая сшибка прекратила отключать ей мозги – и она начала действовать.

(Наверное, сейчас расскажу, зачем и почему нас сюда законопатили. Не потому, что могу не успеть, вряд ли есть в природе что-то такое, чего я теперь могу не успеть, а просто чтобы не создавать дополнительное и на самом-то деле фальшивое напряжение. Потому что в действительности испытывали мы все напряжение жуткое, и его можно и не подкачивать. А то, что я ёрничаю… Ну, ребята, а кто бы из вас на моем месте не ёрничал? Кто не оценил бы изящества коварного удара, который мы получили от кого-то там, наверху?

…на столе помимо посуды валяется ещё и раскрытый фотоальбом. Помните, была мода – из пальмового листа? Вот такой и валяется. Это альбом Лисы. «Когда мы были молодые»… Нам нельзя иметь фотографии «из прошлого». И если альбом найдут, мало никому из нас не покажется. А здесь вот: Фест на четвереньках, показывает язык кобре. Он же с Любой. Соболь стоит, ноги расставил, на плечах по девушке: Лиса и Ласка, была у нас такая брюнетка, но её почему-то перевели – по требованию психоложцев… Ну и другие. И эта: корабль в пустыне, застрял в песке, и Лиса со Скифом исполняют собой носовую фигуру «Титаника»…

Телевизор гундел (кажется, шёл очередной репортаж с Андижанского процесса – мировое сообщество разбиралось с преступлениями против человечества, совершённых работниками антинаркотических служб), пульт мне на глаза никак не попадался, и походя, забираясь по пояс в действительно тёплое нутро действительно приоткрытого холодильника, я убил его кнопкой, на которой написано «ВКЛ»…

37
{"b":"33654","o":1}