A
A
1
2
3
...
55
56
57
...
61

– Ты не сможешь, Юлия.

И он рассказал мне все о тех нескольких часах, которые он провел в подземелье у капитана Рэндалла. Я боялась слушать, боялась показывать ему, как мне тяжело. Я вцепилась обеими руками в стул и закусила губу. Я не видела его лица, видела только его левую руку, которая конвульсивно сжималась в кулак.

Когда Рэндалл вышел вместе со мной из камеры, Джейми ненадолго остался наедине со своими мыслями. Он был обессилен и ни на что не надеялся. Для него все было кончено. Он вслушивался в звук моих удаляющихся шагов, захлопнувшейся за мной двери и прощался со мной. Он знал, что жить ему осталось недолго – несколько часов до рассвета. Ему было уже все равно, как пройдут эти часы. Он знал, что ему предстоит вынести боль и унижение, но он знал, что такое боль, и был готов к ней.

– Я сказал себе: я буду вспоминать о ней до самого рассвета, я буду думать о ее теплой коже, ее мягких волосах, ее нежном голосе и кошачьих глазах. Пусть Рэндалл делает со мной все, что хочет, но я не пушу его в свою душу. Мое тело в его власти, но душа останется с тобой. Я сказал себе, что постараюсь… сохранить дистанцию.

Но оказалось, что сохранить дистанцию не так просто. Рэндалл пользовался попеременно болью и нежностью и постепенно разрушил все барьеры между телом и душой. Он был то ласков, то груб, то терзал, то любил. Боль от ударов и ожогов чередовалась с ласками и поцелуями. Рэндалл не оставил ничего от той дистанции, которую пытался сохранить Джейми. Между ними возникла странная близость, какие-то изощренные и очень прочные узы, которые соединяют мучителя и жертву.

– Он не просто использовал меня, нет, он любил меня. Это было проявление любви, акт любви. И все это время он говорил о тебе.

– Обо мне?! Почему?

– Он ревновал. Сильно ревновал. Он все время спрашивал, ласкаешь ли ты меня так же, как он, доставляешь ли ты мне такое же удовольствие. Он все время держал тебя перед моими глазами. Он хотел этого. Хотел занять твое место в моей душе, хотел, чтобы я не мог подумать о тебе, не вспомнив о нем. Я сопротивлялся. Я старался, как мог. – Он ударил кулаком по подушке. – Но теперь я не могу подумать о тебе без того, чтобы мне не стало дурно, без того, чтобы снова не испытать эту изнурительную боль и чувство полной опустошенности.

Он истерзал не только мое тело, но и душу. Во мне не осталось ничего, к чему не прикоснулся бы Рэндалл. Он вывернул меня наизнанку. Я не могу больше быть твоим мужем. Я люблю тебя, я буду любить тебя до последней минуты моей жизни, но я не могу и подумать о том, чтобы прикоснуться к тебе.

Я молчала, по моим щекам текли слезы.

– Теперь ты видишь, что тебе лучше уехать, – продолжал он. – Так мне будет легче. Я не могу быть твоим мужем, а на меньшее я не согласен. А сейчас – уходи. Уходи, прошу тебя.

Я на цыпочках выскользнула из комнаты. Поздно вечером ко мне прибежал брат Роберт с сообщением, что у Джейми сильный жар и он бредит.

Температура подскочила резко, градусов до сорока, насколько я могла определить без градусника. Я внимательно осмотрела его правую руку. Так и есть. Она распухла, гноилась, и вверх поднимались красные полосы. Заражение крови. Чертово заражение крови, с которым я не могла справиться без антибиотиков.

На следующий день у него начались галлюцинации. Температура поднялась еще. Сбить ее не удавалось. Травы не помогали. Чтобы в организм поступила нужная доза аспирина, Джейми должен был выпить примерно ведро чая из ивовой коры. Отчаявшись, я попросила брата Роберта принести с улицы как можно больше снега. Им мы обложили Джейми, и это подействовало. Процедуру пришлось повторить несколько раз, и комната была покрыта водой и тающим снегом, а мы с братом Робертом промокли насквозь и продрогли до мозга костей.

Мы сбили жар, но нужно было что-то делать с инфекцией. Иначе Джейми умрет от заражения крови. Если бы он не потерял так много сил, организм мог бы сам справиться, он уже отреагировал на инфекцию высокой температурой. Нужно сбивать температуру, держа ее на безопасном уровне, не давая ей разрушить мозг, и в то же время поддерживать организм. Может быть, витамины помогут? И брат Роберт был срочно отправлен готовить хвойный отвар.

Я пыталась вспомнить еще какие-нибудь народные антисептические средства, но ничего, кроме клюквы и болотного мха, не вспомнила. Увы, климат северной Франции не имел ничего общего с климатом северо-запада России, и никакая клюква тут не росла.

В один из редких моментов, когда к Джейми возвращалось сознание, он попросил меня:

– Дай мне умереть. Прошу тебя, дай мне умереть.

– Черта с два! И не надейся! – сказала я.

Но положение было угрожающим. Он заметно слабел, а красные полосы медленно поднимались по руке. Я не спала сутками, сидя у его постели, всматриваясь в его лицо, пытаясь уловить малейшие признаки улучшения. Но улучшения не было. Он не хотел жить. Он не хотел сопротивляться болезни. Никакой хвойный отвар не заставит его захотеть жить.

На рассвете я ненадолго задремала и проснулась от того, что в комнату вошли несколько монахов во главе с самим аббатом. Я вопросительно посмотрела на них.

– Мы пришли дать ему последнее причастие, – мягко сказал аббат.

– Что?! – Я подскочила на месте.

– Он находится между жизнью и смертью. Мы не знаем, сколько еще отмерил ему Господь. Мы не знаем, призовет ли Господь его к себе или дарует жизнь, подвергнув испытаниям. Он не должен отойти в мир иной без святого причастия.

– Он не отойдет в мир иной, – сказала я. – Я не позволю ему умереть. Ему не нужно ни причастие, ни страхование от несчастного случая.

Вошедшие остолбенели.

– Но, моя дорогая, – попытался уговорить меня аббат, – мы не можем допустить…

– Только через мой труп, – сказала я. – Он не умрет. И мне плевать на Господа Бога.

Я выставила их за дверь и истерически разрыдалась. Еще не хватало! Они хоронят его заживо! Конечно, если смириться, сидеть и дожидаться, пока он умрет, все именно так и будет. Я всмотрелась в лицо Джейми. Оно походило на череп, обтянутый бледной, слегка желтоватой кожей. Он страшно исхудал за последние дни. Неужели никакой надежды? В дверь тихонько постучали.

– Это опять вы?! – возмутилась я.

– Нет-нет, они больше не придут, – ответил мне тихий голос брата Бертрана.

Я впустила его и быстро закрыла дверь, на всякий случай. Вдруг они захотят ворваться сюда и все-таки причастить его?

– Я слышал, вы прогнали отца Симона? – с едва заметной усмешкой спросил Бертран.

– Я не могу сидеть тут и смотреть, как они его хоронят. Он не умрет. Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы спасти его жизнь.

– Вы не совсем правильно понимаете смысл обряда, мадам Фрэйзер, что простительно. Его первое назначение – очистить душу тяжело больного человека, чтобы облегчить его физические мучения, и попросить у Господа исцеления. Если же Господу не угодно даровать исцеление, тогда…

– Тогда мы готовим больного к смерти и заказываем гроб, – оборвала его я. – Нет уж. Я не хочу допускать и мысли о том, что он может покинуть этот мир.

Бертран вздохнул:

– Пути Господни неисповедимы.

– Уж это точно, – сказала я. Мы немного помолчали.

– Вы просили меня выслушать вас, – начал Бертран. – Я готов. Думаю, сейчас вам необходима исповедь.

– Да. Что-то в этом роде. Правда, я не знаю, как это делается.

– Просто говорите. Думаю, вам не нужны формальности?

Я кивнула. Мне было нелегко начать, но все же я заставила себя. И с каждым следующим словом мне становилось все легче, и постепенно я рассказала ему все, от первого до последнего слова, все о дяде Сэме и Андрее, о каменном круге и капитане Рэндалле, о тюрьме и убитом мною раненом мальчике… Он слушал внимательно, иногда переспрашивая, уточняя детали. Он не выказывал своего удивления или недоверия, он слушал мою историю так, как слушал бы любую другую, более прозаичную.

– Как чудесно, – произнес он, когда я закончила. – Какое прекрасное свидетельство Божественного промысла.

56
{"b":"338","o":1}