ЛитМир - Электронная Библиотека

«Вечер еще только начался, — возразила она, вставая. — От всей души желаю вам удачи. И спасибо большое!»

«А вы постарайтесь все же посмотреть шоу мадам Туссен и развлечься».

* * *

После обеда мы поспешили вернуться на Слоан-стрит, чтобы успеть попасть в гостиницу до начала затемнения. Прохожие на улицах тоже торопились, часто поглядывая на небо. В спину дул влажный ветер, точно намекая, что скоро начнется дождь.

Поднимаясь по лестнице, мы держались за руки, а у дверей номера я скользнул по губам Глории легким поцелуем, и мне показалось, что в ответ губ моих быстро коснулся тут же исчезнувший раздвоенный змеиный язычок.

Мы заперли дверь, и она, вытащив из своего ридикюля бутылку коньяка, протянула ее мне и сказала:

«Вот. Можешь напоить меня до бесчувствия. Или, если хочешь, выпей все сам. Но лучше напьемся вместе!»

Я, разумеется, подчинился, совершенно очарованный нашей Медузой. Мы с удовольствием выпили несколько бокалов коньяка, поздравляя друг друга с удачной охотой и чувствуя, как отпускает напряжение. Потом еще выпили. В номере было полутемно, лишь неярко светил маленький ночник в углу. Уже началось затемнение, и нам не хотелось зажигать верхний свет, хотя занавеси на окнах были вроде бы достаточно плотными. В общем, лучшей обстановки и желать было нельзя.

Мы лениво валялись поперек кровати. Розоватые блестки на новой коже Глории сверкнули, когда она неторопливо потянулась и принялась развязывать мой галстук, расстегивать рубашку и вообще — раздевать меня. Я лишь старался не разлить оставшийся в бутылке коньяк, но отнюдь не сопротивлялся прикосновениям ее нежных холодных ручек, которые отчего-то удивительно меня возбуждали. Вскоре мне пришлось заткнуть бутылку пробкой и вступить в игру более активно.

Она была странно прекрасна и прекрасно странна! Грудей у нее не было вовсе, не было даже сосков. И пупка тоже. От шеи до бедер ее ровное тело струилось, точно живая вода, и было гладким, округлым, податливым, а кожа посверкивала розовыми блестками. Она, казалось, меняла свою внешность каждую секунду, словно разговаривала со мной на неведомом мне — к сожалению! — языке.

Самое интимное место у нее напоминало бутон цветка, который чуть пульсировал во время наших страстных объятий, когда мы, сливаясь воедино, ласкали друг друга губами и языком, льнули друг к другу всем телом, буквально пожирали друг друга, задыхаясь от наслаждения… Глория тихонько мелодично шипела — словно пела что-то на своем языке любви. Вдруг она охнула, выкрикнула что-то, и бутон раскрылся, превратившись в алый цветок, и я погрузился в самую сердцевину этого цветка, а тело Глории и ее голос запели еще громче, в унисон нашей страсти и любовной игре, высоким и чистым голосом, и голос ее плоти заставлял и меня подпевать этой дивной песне любви. Увы, слишком скоро, как мне показалось, мы оба одновременно испытали высший восторг.

Но так и остались лежать, не расплетая рук и ног, — она была по-прежнему прохладна, а я — чрезвычайно разгорячен, в полном упоении ею… Не сразу нашел я в себе силы прошептать: «Любимая… Дорогая… Никогда прежде… никогда…»

«Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Не двигайся. Подожди».

И я умолк.

А потом вдруг понял, что вокруг делается черт знает что: выли предупредительные сирены, слышались тяжелые взрывы, громы и молнии… В здании гостиницы хлопали двери, слышался топот ног, и все ближе и ближе к нам раздавался скрипучий голос: «Воздушная тревога, дамы и господа! Воздушная тревога! Самое глубокое бомбоубежище, если пожелаете, на станции подземки Саут-Кен».

Наконец этот глашатай достиг нашего номера и двинулся дальше. Мы не обратили на его призывы внимания: то, чего мы оба так страстно желали, находилось здесь. Кончик осторожного язычка Глории медленно обследовал мои глаза, уши, лицо, рот… Ее гибкое тело словно ходило волнами, а гладкая блестящая кожа была как шелковая. Лепестки того алого цветка снова задрожали, легонько покалывая меня, заманивая обратно, возбуждая желание и давая силы… И на этот раз мне показалось, что наступило вечное блаженство…

Когда же наконец мы расцепили объятия, то шепотом пожелали друг другу спокойной ночи, уютно угнездились в теплой постели и крепко уснули.

Проснувшись, мы сперва решили, что неплохо было бы снова заняться любовью, но тут зазвучал сигнал отбоя, напоминая нам, зачем, собственно, мы оказались в Лондоне 1944 года. Мы посмеялись, пожали плечами и стали собираться с мыслями, намереваясь непременно отыскать того шалуна, который послал столь нелепый призыв о помощи. Я полагал, что все дело в странно образованной мышке с драгоценной тиарой на голове и явно развитым чувством юмора. А Глория — что это один из тех шутников, которые способны написать молитву на булавочной головке. И она оказалась права.

Такси в такую рань мы, разумеется, поймать не смогли и пошли пешком — вышли на Слоан-сквер, спустились по Слоан-стрит, свернули на Пимлико-роуд, дошли до Букингем-Пэлэс-роуд (местные жители называют ее еще «Бак-хаус-роуд») и наконец оказались на вокзале Виктория, мрачном, помпезном памятнике дурному вкусу викторианской эпохи.

В залах ожидания было довольно темно, свет горел лишь кое-где, однако уже царило оживление — с раннего утра начали прибывать владельцы сезонных билетов, которые, казалось, и без света ориентируются прекрасно. Во всяком случае, не хуже, чем при свете. Лондонская толпа действительно довольно-таки суетлива, так что нам пришлось побегать, пока мы не нашли то, что искали, а именно вывеску:

ЛИЛИПУТСКИЙ ЛОНДОН

МАДАМ ТУССЕН

мадам Туссен и ее Лондон лилипутов

Вывеска красовалась на двери, выкрашенной золотой краской, и в центре этой двери была нарисована еще одна дверь, поменьше, а на ней — еще одна и т.д. Стены вокруг были покрыты толстым слоем белой штукатурки. На двери висел замок.

Мы разочарованно посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом подошли к дверям камеры хранения и задали одетой в военную форму женщине несколько вопросов.

«Уй, точно! — залопотала она. — Туточки все заперто с тех пор, как лектричество отключили да так и не включили больше, хотя генератор-то вроде как снова заработал… Мадам Туе? Чтой-то давно ее не видать. Небось, как всегда, топит свое горюшко в „Пим-Пинт-энд-Пайни-Эппл“. Да вы и сами можете туда заглянуть. Это туточки, за углом. Небось не заблудитесь!»

И мы заглянули за все углы — улиц Бельгрейв, Эклстон и Элизабет, — пока не обнаружили гостиницу «Пимлико Пинт энд Пайнэппл» по адресу: Семли-плейс, 1, Вестминстер. Вот так. Нет, я не жалуюсь. Даже хорошо: ведь если бы мы не потратили на поиски этого заведения столько времени, то оно наверняка оказалось бы еще закрыто. Ох уж эти идиотские законы англичан насчет торговли спиртными напитками! Зато теперь в пивном зале гостиницы царило оживление, и нам тут же указали мадам Туссен — она сидела одна у дальней стены и топила свое горюшко в большой кружке некрепкого горького пива.

Больше всего она была похожа на двухсотфунтовую леди Макбет, одетую во что-то черное и чудовищно размалеванную. Возле пивной кружки на столике лежали аккуратно сложенные в столбики шиллинги и шестипенсовики. Когда мы сели напротив, я незаметно сунул фунтовую купюру между этими столбиками.

«Зачем кинжалы здесь? Их место там» («Макбет», акт II. Перевод Ю.Корнеева.), — ненатурально воскликнула она хорошо поставленным голосом актрисы-неудачницы. Ну еще бы! таких я узнаю сразу! — А вы кто такие?»

Я решил подыграть ей: «Мы ваши коллеги, мадам. Моя фамилия Нуайе, я продюсер из США. А это моя помощница Глория. Мы слышали о вашем замечательном шоу и специально приехали, чтобы его посмотреть».

«Увы, все закрыто! Закрыто, дорогой мой продюсер!»

«Потому что электричества нет?» — спросил я.

«Да нет, не поэтому. Электричество-то снова включили. Давно уж все починено… Вы разве сами не видите?»

«Значит, вы теперь сможете восстановить и свое замечательное шоу лилипутов?»

«Разумеется. Могла бы… Но нет! Никогда!»

14
{"b":"3437","o":1}