ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Джеанна скользнула под простыню, в последний миг скинув рубашку. Она хотела укрыться, но Галеран удержал простыню.

И она покорно предстала его взору нагой.

Он легко провел ладонью по ее животу — чуть более округлому, чем ему помнилось.

— Это после беременности.

— Ничего. — Но ему было неприятно само напоминание.

Его рука медленно двигалась по телу Джеанны от живота вверх, к немного пополневшим грудям с набухшими, темными сосками. Он тихонько нажал на сосок, и появилась капля молока — молока для ребенка, чью головенку он должен был бы размозжить о ближайшую стену.

Нечто мелкое, злое, недалекое в его душе требовало чтобы так он и поступил.

Убить выродка, отделаться от него.

Отделаться от единственного живого ребенка Джеанны?..

Галеран прогнал гадкие мысли и сосредоточился на том, что происходило. Кожа Джеанны была столь же бела и так же отливала жемчугом, как и капля молока, и эта белизна резко оттеняла смуглость его собственной кожи, насквозь пропеченной жарким солнцем Палестины. Единственным темным пятном на теле Джеанны был синяк на щеке — след от вчерашнего удара. Галеран дотронулся до синяка кончиками пальцев, и Джеанна взглянула на него — взглянула без упрека, да и не было у нее права упрекать мужа.

Но ему почему-то хотелось, чтобы у нее было это право.

Он все гладил ее груди. Они стали мягкими, так как Джеанна недавно покормила ребенка.

Жадное желание чуть утихло в предчувствии скорого удовлетворения. Мышцы гудели от напряжения, чресла наливались болезненной твердостью, но Галеран знал, что может еще подождать.

По каким-то необъяснимым причинам именно сейчас, когда настал долгожданный миг, ему казалось важным проявить сдержанность и не бросаться на Джеанну, подобно необузданному жеребцу.

Поэтому он лишь осторожно прижался ногами к ее ногам, продолжая покрывать тихими ласками и поцелуями восхитительно нежное тело, все его изгибы и потаенные ложбинки, выступающие под кожей хрупкие косточки ключиц, зарываясь лицом в мягкий шелк волос…

Слезы подступали к его глазам, комом стояли в горле, так знаком был ему запах ее волос, их прикосновение к его щеке; именно об этом он мечтал в разлуке, именно это теперь стало пыткой. Но вот дрожь прошла по телу, и доводы рассудка перестали что-либо значить.

Джеанна тихо лежала рядом с ним и вдруг обвила его руками, привлекая к себе. Она гладила его по спине, по ягодицам, помогала лечь на себя, прижимала его к себе, и наконец, содрогнувшись от небывалого облегчения, он бездумно, бессознательно вернулся к ней, вернулся домой.

После они лежали, не размыкая объятий, и он плакал, и чувствовал, как ему на плечо капают ее слезы.

Они лежали, не двигаясь, молча вбирая друг друга сквозь кожу, заново узнавая запах и вкус друг друга.

— Почему? — прошептал Галеран, взглянув на Джеанну.

Она лишь покачала головой.

— Не здесь, не сейчас, — и скользнула ниже, и припала губами к его чреслам, мучая, лаская, пытая жарким ртом…

Но он все же нашел в себе силы снова привлечь ее к себе, лицом к лицу.

— Ты пытаешься слизать свой грех?

Ее глаза сверкнули гневом — совсем как раньше.

— Боишься, что я его тебе откушу?

Галеран мог бы требовать другого ответа, но в глазах жены прочел, что здесь и сейчас не добьется ни слова даже пыткой, и потому решил взять то, что она готова была дать. Когда губами, языком и гибкими, ловкими пальцами она вновь довела его до вершин безрассудства, он взял ее с бешеной, неукротимой страстью, от которой заходила ходуном кровать и из грудей Джеанны полилось молоко.

Тела сплетались и скользили, залитые молоком, и Галеран рассмеялся. Джеанна оставила тщетные попытки унять молочные реки и тоже засмеялась и прильнула к нему.

Он слизывал с ее тела сладкие белые капли, а она — с его, но молоко лилось все сильнее, и на коже появлялись все новые брызги, и не утихал смех, и заново разгоралась страсть.

Во время последнего яростного порыва раздался громкий треск, кровать дрогнула и завалилась набок, сбросив их на пол. Джеанна вскрикнула, Галеран выругался, и в светлицу ворвался стражник.

На миг он остолбенел, затем ухмыльнулся и вышел. Галеран и Джеанна после минутного замешательства расхохотались и, словно расшалившиеся дети, принялись возиться среди руин кровати, мокрые и липкие от молока.

Наконец они сели отдышаться.

— Как умно придумано — подпилить ножку кровати, — заметил Галеран.

Улыбка, блуждавшая на губах Джеанны, растаяла.

— Галеран, ради всего святого, неужели отныне ты будешь искать тайный умысел в каждом моем движении?

— А почему бы и нет?

Она вскочила на ноги.

— Вспомни, кто я есть! Подумай: ведь я ожидала, что ты высечешь меня и отправишь в монастырь! Зачем бы мне заранее придумывать эту милую сцену!

— Ты всегда умела предвидеть сразу несколько возможных исходов. А я еще могу высечь тебя и отправить в монастырь.

— Уж лучше это, чем вечные подозрения. — Она подошла к кровати, откинула тюфяк, взглянула на обломки и резко обернулась к Галерану. — Смотри, здесь червь!

Он наклонился ближе: действительно, древесина вся источена. Но темное бешенство уже овладело им.

— Ты, оказывается, не такая рачительная хозяйка, как мне казалось. Счастье, что эта кровать не рухнула под тобою и Лоуиком.

Именно эта мысль непрестанно грызла его — то, что совсем недавно на этой самой постели Джеанна предавалась страсти с другим. И млечные утехи уже были у нее — с другим…

Она замерла, стоя вполоборота к нему.

— Мы ни разу не спали на этой кровати.

У Галерана гора упала с плеч, но он лишь спросил:

— Отчего же?

Джеанна отошла в сторону.

— Верно, оттого, что кровать подточена червем. Вздохнув, Галеран поднялся на ноги. Джеанна умела ответить… Он смотрел, как она надевает рубашку, как тонкая ткань облегает влажные округлости, и это было ему столь же приятно, как видеть ее нагой.

— Скоро тебе придется поговорить со мною, Джеанна. Она взглянула на него, и он онемел — такая мука исказила ее лицо. Затем прошептала: «Прости», — и ушла. Другая бы женщина выбежала бегом, но Джеанна вышла, не ускорив шага.

«За что ей просить прощения?» — недоумевал Галеран, разглядывая обломки кровати. Это ложе было точным отражением его жизни: неряшливое, сгнившее, но дышащее воспоминаниями о его любви, счастье, жене.

Джеанна…

Он еще раз осмотрел кровать: древесина источена червем во многих местах. Кровать придется менять. Он не жалел об этом: даже если Джеанна и Лоуик никогда не спали в ней, кровать была частью прошлого.

Пальцы Галерана впились в резную спинку.

Джеанна и Лоуик…

В это мгновение он увидел их вдвоем, не только увидел — но и услышал! Все, что нынче делала с ним Джеанна, она делала и с Лоуиком. Она обнимала его, направляла, нюхала, целовала, сосала, кусала…

Между тем он не замечал, что пытается голыми руками сломать пополам доску от рухнувшей кровати, дубовую доску толщиной в добрых четыре дюйма. Скорее его пальцы сломались бы от усилия…

Больше всего его сейчас ужасала мысль, что однажды та ярость, с которой он ломал доску, обратится против Джеанны. Надобно как-то вызвать ее на откровенный разговор, чтобы все понять и все простить, не то когда-нибудь он своими же руками задушит ее.

Галеран встал, открыл дверь, крикнул, чтобы принесли горячей воды для бритья, и позвал Джона. В эту минуту он не был расположен принимать услуги жены. Порывшись в сундуке, он достал себе плащ и скоро был готов к тревогам нового дня.

Однако он вовсе не был готов встретить прямо за дверью спальни кузину Джеанны Алину. Низенькая пухлая Алина, серьезная девица восемнадцати лет от роду, была похожа на Джеанну лишь цветом волос и глаз. Во многих отношениях были похожи и их характеры, но, если Джеанну можно было сравнить с острым клинком, то Алину — с тяжкой палицей.

— Уверена, тебе стало легче от того, что ты побил ее, — неприязненно заявила она.

20
{"b":"3470","o":1}