ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И все же…

Джеанна еще беседовала со служанкой о каких-то мелочах, а он тем временем забрел в спальню взглянуть на новую кровать. Ведь за это он и боролся, кажется? Мирный дом, любимая жена, супружеское ложе… Вот и роза из слоновой кости. Он бездумно повертел ее в руках.

Лепесток упал с тихим стуком.

Галеран вздрогнул, точно от удара топора.

Его сын.

Его сын умер.

Он почувствовал острую боль и недоуменно взглянул на свои руки. Теперь еще несколько белых лепестков были сломаны, а края их стали алыми. Его кровь. Иерусалим.

Но нет, эта горечь, что поднялась в его душе, не воспоминание о резне в Иерусалиме. То была горечь утраты. Его сын стал ничем, не оставил ему памяти о себе — ни единой смутной улыбки, ни младенческого смеха. Ни запаха. Ничего… Для него Галеран не существовал.

Немудрено, что он безжалостно обрывал всех, кто пытался поговорить с ним о сыне; немудрено, что он так хотел убить Лоуика. Он хотел убить его не за измену, нет. За то, что Лоуик знал его сына, его дитя, которое он сам так и не увидел.

Галеран слышал, как зовет его Джеанна, но не откликнулся, а пошел на погост и стал на колени у маленькой плиты под розовым кустом.

Но и тут ничего не произошло — только имя на плите, в сердце не шевельнулось ничего. Пустота все росла и ширилась, грозя поглотить с таким трудом завоеванное счастье. По шороху одежды и слабому аромату он понял, что подошла Джеанна, но не обрадовался, ибо не хотел видеть ее сейчас и здесь.

Она ведь могла вспоминать сына.

Джеанна опустилась на колени рядом с ним и протянула ему какой-то свиток. Машинально он взял его, не представляя, что бы это могло быть, и почти не испытывая любопытства. Чтобы принять свиток, ему пришлось положить сломанную розу. Он заметил, как побледнела Джеанна, увидев испачканные кровью лепестки, но не нашел в себе сил, чтобы утешить ее.

Он положил обломки у могильной плиты, рядом с кустом, усыпанным живыми розами. У Джеанны были живые розы — воспоминания. А ему остались лишь холодные обломки слоновой кости.

Но отвергать то, что она принесла, не посмотрев, было бы слишком жестоко, и Галеран скрыл горечь и злобу, развязал ленту и развернул свиток, состоявший из нескольких прошитых посредине листков.

Мелькнула невольная досада на Джеанну, так нерасчетливо расходовавшую дорогой пергамент, но потом он прочел первые строки.

«В день Святого Стефана, в год от Рождества господа Нашего 1099, в замке Хейвуд в Нортумбрии появился на свет Галеран, сын Галерана и Джеанны, жены его, господина и госпожи этих владений…»

Галеран посмотрел на Джеанну и увидел, что в ее глазах поблескивают слезы.

— Я сама диктовала все это писцу. Я знала, как ты тоскуешь, и решила делать это для тебя, хотя и не подозревала тогда…

У Галерана быстрее забилось сердце. Он стал читать дальше.

«Его рост при рождении — полтора локтя. Повивальные бабки сказали, что это хороший рост и он вырастет высоким. В день появления на свет он дышал часто и ровно, желудок у него заработал в первый же день, и, хоть испражнения были нехороши, знающие женщины говорят, что это не страшно».

Галеран вопросительно взглянул на жену.

— Брат Сирил считал, что не подобает мне записывать такое. Но первый раз это действительно ни на что не похоже. Знаешь, как ил со дна пруда, только липкий.

Галеран сосчитал листки. Всего пять.

— Здесь все о нем?

— Все, что я только могла вспомнить. И плохое, и хорошее. К примеру, те три ночи, что мы не спали вместе с ним, когда у него резался первый зубик. Или как он прыгал в кроватке, заслышав барабан… — Джеанна не сводила с него тревожного взгляда. — Я не дала тебе записи сразу, потому что не знала точно…

— Не надо. Ты правильно поступила. Я не был готов, нo теперь… — Он не мог найти нужных слов выражения чувств, теснивших ему грудь. — Теперь… Спасибо. — Он обнял Джеанну, крепко прижал ее к себе и все повторял:

— Спасибо. О господи, спасибо тебе.

Джеанна гладила его по плечам, по голове.

— Пожалуй, — шепнула она, — и я тоже так и не оплакала его, как подобает. После его смерти все так завертелось… Если хочешь, я прочитаю тебе свои записи. И мы вместе оплачем наше бедное дитя.

Галеран кивнул, потерся головою о ее плечо, сжимая в руках пергамент, и помолился, чтобы первенец его — теперь он, конечно, ангел в садах божьих — помог им. Они заслужили счастье, заслужили безбедную и тихую жизнь в божьем мире. И, быть может, если господь будет столь милосерден, Он ниспошлет им еще дитя, утеху в молодости, отраду в старости.

Той же ночью, когда образ сына, прогнав пустоту, занял свое место в его сердце, Галеран пришел к жене. Их слияние не было удовлетворением давнего, неистового желания, что преследовало его по пути из Иерусалима; не было оно похоже и на те отчаянные и тщетные попытки собрать воедино осколки прежней любви, что предпринимали они после его возвращения. Их любовь, пройдя испытания, стала поистине бесценным сокровищем.

Эпилог

Журэ, Гиень, сентябрь 1103 года

Алина вышла из недавно отстроенного дома и огляделась. Рауля не видно, наверное, ушел в поле присматривать за сбором винограда. На руках у Алины сидел маленький Губерт. Ему как раз недавно сравнялся год, и он нетерпеливо вертелся, чтобы его поскорее спустили наземь.

— Сейчас, подожди, солнышко. Я хочу разыскать твоего отца и поделиться с ним новостью.

И она поспешила к полю по тропинке меж цветущих кустов. Сколько цветов, сколько плодов! Это изобилие земных даров до сих пор изумляло Алину, она еще не привыкла к нему и по временам тосковала по своей скудной и холодной родной стороне; впрочем, тосковала нечасто и даже в эти минуты понимала, что хочет жить только рядом с Раулем. Лишь бы не было войны, чтобы и ему не пришлось покидать дом.

Хотя жене воина так думать не пристало. Алина редко донимала Рауля подобными глупостями — разве что под горячую руку, когда он нечаянно ранил себя, увлекшись боевыми забавами.

Это случилось как раз вчера.

Она нарочно туго перевязала ему руку, и он едва мог пошевелить ею, роптал, жаловался, но воспользовался этим поводом, чтобы ночью дать Алине оседлать себя и, не противясь, позволить ей вытворять с собою все, что ей вздумается.

Вспомнив об этой ночи любви, Алина усмехнулась, и Губерт засмеялся вместе с нею.

— Папа! — воскликнул он, указывая пальчиком вдаль.

Губерт унаследовал от отца острое зрение. Действительно, теперь Алина и сама увидела Рауля верхом на коне. Он следил за работниками, собиравшими в большие корзины сочные, налитые грозди.

Круглые, сладкие ягоды пригодились ей для некоторых утех минувшей ночи. Алина любила время сбора урожая…

Она поскорее отогнала шальные мысли, не то вскоре ей захотелось бы соблазнить мужа прямо здесь, в поле, еще раз. Да, она частенько проделывала это, и сегодня не стала бы отказывать себе в удовольствии, не будь с ней сына.

Рауль услышал звонкий голосок Губерта и помахал им, а немного спустя подскакал ближе.

— Дурные вести?

— Совсем наоборот! — Алина показала ему письмо. — Три недели тому назад Джеанна благополучно разрешилась сыном.

Он спрыгнул с коня, подхватил на руки первенца.

— Это хорошая новость. Прочти скорее.

«Милая моя кузина!

Спешуподелиться с тобою радостнейшей из вестей: в день Святого Эгидия господь даровал нам здорового сына. Роды были легкими; ребенок родился на рассвете.

Мы решили назвать его Генрихом, ибо король немало сделал для нашего счастья, да и в будущем его благосклонность будет нелишней для его маленького тезки. На Галлота он не очень похож: у него темные волосы и черные глаза.

Доната нежно любит младшего братца и называет его Генни. Конечно, ей то и дело хочется подержать его на руках, но она еще слишком мала. Онавеселая, шаловливая девочка, и все говорят, что я в ее возрасте была точно такой же. Придется мне научить ее думать прежде, чем действовать.

91
{"b":"3470","o":1}