ЛитМир - Электронная Библиотека

– Как он? – спросила она.

– С ним, наконец, все в порядке. Думаю, что он снова хозяин самому себе и счастлив, насколько это возможно для мужчины.

– Я рада за него, – сказала Пенелопа ровным голосом.

Фулк не поверил. Ему всегда не нравилось то, как она обращалась с Филиппом, он считал, что она бы с радостью вечно держала его на коротком поводке, как любимую собачку. Затем он вспомнил собственные несчастья и подумал, что не вправе осуждать ее.

– Он попросил меня передать вам эти строчки. Как вы, ваша милость, можете сами убедиться, они не посвящены вам и не являются частью цикла об Астрофиле и Стелле. Однако он хотел, чтобы вы их прочли.

Пенелопа почувствовала будоражащий укол при виде знакомого почерка. При тусклом свете зимнего дня одного из последних дней этого года, который принадлежал ей и Филиппу, – она прочла последний сонет, когда-либо посвященный ей:

Покинь меня, любовь.
Ты оставляешь за собой лишь прах.
А ты, мой ум, стремись к высоким целям
И вечным ценностям, учись парить в мирах,
Где чувства светит свет, смирением взлелеян.
Любовь, умерь свой пыл, попридержи коней.
Я вижу впереди свободой венчанное царство.
Там, в небе, ультрамарина голубей
Не меркнет свет.
Вовек он не погаснет.

Пенелопа разрешилась от бремени в феврале, родив девочку. Поначалу она опечалилась, что родила не мальчика, но, взяв спеленатого младенца в руки, была покорена. Светлые волосы, ярко-синие глаза, трогательная миниатюрность, начинавшаяся с маленьких ноготков, – она и не представляла, что маленькие дети могут быть такими милыми.

Рич собрался было затеять размолвку с Пенелопой из-за того, что она не родила ему наследника, но вовремя вмешалась вся его родня женского пола вместе с повивальной бабкой. «У вас прекрасная жена, ваша светлость, храбрая, как львица, – ни одного стона при родах, и красивый, здоровый ребенок. Девочка – только первая ласточка, гарантирующая появление наследника. Милорду нужно набраться терпения». Рич немного успокоился, а затем и сам, против ожиданий, был очарован малышкой. Глядя на него, держащего на руках маленькую Петицию, Пенелопа подумала, что, несмотря на то, что ему никогда не стать хорошим мужем, из него может выйти неплохой отец.

Весной они снова вернулись в Лондон – ко двору. Она неизбежно должна была снова встретиться с Филиппом.

Их первая встреча прошла гладко – в приемной зале, на глазах у сотни придворных. И чего она боялась? Он всего лишь мужчина, мало чем отличающийся от прочих. Может быть, немного более умный, владеющий некоторыми оборотами речи и жестами, привлекшими ее внимание. И все же эти размышления ни к чему не привели – чувства и память, говорившие совсем иное, заглушали их. Она все еще была в него влюблена.

Однако Филипп изменился. Она не имела понятия о том, какие он теперь испытывает чувства по отношению к ней, а он, похоже, не собирался делиться этим. У Пенелопы сложилось впечатление, что он обрел такую необходимую ему власть над своими желаниями, какими бы они ни были, что ему удалось начать жить собственной, не связанной с прошлой любовью, внутренней жизнью. И хотя его мир даже в худшие времена вмещал нечто большее, чем одно лишь чувство к ней, теперь Пенелопа видела, что он преодолел длившийся всю осень глубокий душевный кризис и вновь обрел спокойствие и равновесие.

Они потратили много усилий, чтобы не остаться невзначай наедине, но однажды, после обеда в замке Бейнардс, лондонском особняке Пембруков, они по воле случая оказались одни в укромном уголке сада.

Возникло неловкое молчание. Чтобы прервать его, Пенелопа поспешила сказать, что рада, вернувшись в Лондон, увидеть, что он чувствует себя гораздо лучше, чем когда она покидала его.

– Раз уж вы затронули эту тему, я наберусь мужества и скажу, что весьма сожалею о том, что я так долго выступал в роли бестолочи.

– Вы нашли изящную формулировку. Они взглянули друг другу в глаза, и ледяная преграда между ними рухнула.

– Дорогая леди Рич, вы отлично знаете, я не имел в виду, что был бестолочью, когда влюбился в вас. Я глупо вел себя все это время, и мое скудоумие закончилось известными вам событиями в Уонстеде. Вспоминая свои поступки и слова... но вы, быть может, извините меня моим тогдашним состоянием.

– Вы бились грудью о шипы, – ответила она с облегчением.

Итак, в конце концов, он из преследователя превратился в преследуемого – и не Стелла, а собственная совесть довела его до пика отчаяния. По крайней мере, этим подтверждалась ее убежденность в том, что он никогда не смог бы быть счастливым, соблазнив чужую жену.

– Да, и в то время я был невыносим для окружающих. Те последние двадцать сонетов... я надеюсь, вы сожгли их.

Пенелопа не сожгла их – у нее даже мысли об этом не возникло.

– Я уверена, что Фулк бережно хранит все копии, – заметила она.

– У Фулка слишком лестное мнение о моих талантах. Он считает, что я вас обессмертил.

К ним подошла вечно занятая и куда-нибудь спешащая леди Пембрук.

– Филипп, музыканты скоро начнут играть. Не заставляй леди Пенелопу пропустить танцы.

– Мы обсуждаем бессмертие, – ответил Филипп. Будучи весьма религиозной и образованной особой, леди Пембрук не нашлась что возразить против такой темы разговора, однако не смогла удержаться от подозрительного взгляда в сторону Пенелопы. Филипп галантно предложил дамам руки: леди Рич – левую, леди Пембрук – правую. Пенелопа подумала, что, хотя встречи с Филиппом вызывают у нее приглушенную боль, его общество может быть даже приятным.

После этой беседы у них в течение нескольких месяцев не было разговоров наедине, вплоть до того памятного июльского дня во дворце Уайт-Холл. Было воскресенье, и двор был полон незнакомых людей – тех, чье происхождение или положение давало им право видеть наследников престола, но которые не были придворными в обычном смысле этого слова. Они образовывали пятый и шестой безмолвные ряды вокруг стола королевы, в одиночестве вкушавшей церемониальную трапезу, блюда для которой подносились фрейлинами и подавались с колен. Это был старый обычай, еще не совсем забытый.

Королева с интересом вглядывалась в незнакомые лица.

– Кто вон тот молодой человек? – спросила она фрейлину, чьей обязанностью было нарезать мясо. – Он совсем не смотрится среди прочих. Почему его мне не представили?

– Которого молодого человека имеет в виду ваше величество?

Королева раскрошила кусок хлеба и сухо сказала:

– Если вы не можете определить, какого молодого человека я имею в виду, обратитесь за разъяснениями к леди Рич. Уж она-то может распознать мужскую стать с первого взгляда.

Пенелопа опускалась на колени, чтобы подать блюдо. Затем она поднялась с колен и отступила на шаг назад нелегкий маневр, если учесть, сколько весило позолоченное столовое серебро.

Затем она бросила взгляд в толпу и тут же поняла, о ком говорила королева. Высокий изящный темноволосый молодой человек на самом деле смотрелся в толпе белой вороной. Но самым интересным было то, что Пенелопа его узнала. Это был Чарльз Блаунт.

Королева спросила о молодом человеке еще нескольких придворных, но его никто не знал, и тогда она послала одного из них выяснить, кто он. Пенелопа молча наблюдала за этой интермедией.

Посланный скоро вернулся:

– Ваше величество, это мистер Чарльз Блаунт, младший сын лорда Маунтджоя.

– Сын Маунтджоя? Приведите его.

Чарльза привели. Пенелопа помнила эту полную достоинства походку. Осанка, которой восхитилась королева, действительно была выше всяких похвал, чего нельзя было сказать о его самочувствии – он явно не знал, зачем он здесь и что теперь будет.

Он волновался.

– Чарльз Блаунт к вашим услугам, ваше величество.

16
{"b":"348","o":1}