ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вещдоков выгребли в общей сложности, три грузовика. И то, нашли далеко не все.

Потом следствие, суд. Весело было. К следаку, на суд все стимульнутые приходили. Кто ходить мог. Остальных по психушкам раскидали.

Что игрушки кончились, мы только на приговоре узнали.

В связи с особой опасностью… Неоднократно, по предварительному сговору, группой лиц… Назначить меру наказания… Лишения свободы в колонии усиленного режима…

Пиздец.

Распихали нас конвоиры по судебным камерам, и поехали мы, ветром и абстягой шатаемые, по ленинским путям.

Пришлось срочно учиться готовить что-то путное в беспутных условиях. Университеты, в общем. Обучение экспромтом и экстерном. С выходом по амнистии.

Вышел.

А там – кто еще «доучивается», кто уже доучился – диплом пишет, кто-то просто срыл-исчез…

В институт чудом восстановился. Соврал, что в армию ходил. С белым билетом-то!

Работать устроился. Тоже чудом. Говорили, что работать буду с людьми… С человеческим материалом. Не обманули.

Работенка не шибко приятная оказалось. С трупиками. Человечьими.

Так и пошло. С утра лекции прогуливаешь, ибо по локоть в крови, лимфе и внутренностях, днем работу прогуливаешь, ибо лабораторки, коллоквиумы, семинары…

Как тут не заторчать?

Заторчал!

Но, что самое важное – мера была. Трупики, когда глючить начинает, они шевелятся. Не самое приятное ощущение, когда режешь кого-то, а сзади уже разрезанный крадется…

С трудом расквитался с колледжем. А с работы сам свалил. И – торчать! Напропалую. Долго, много, постоянно!

И вот что заметил по прошествии лет нескольких… Раньше ведь о чем-то думалось. Не только о том, как, куда и с кем втрескаться. Были и другие мысли. А исчезли. Не стало их.

И книжки новые не читаются и не покупаются. Даже если предложат, на, вот, круто, почитай! Отмахнешься. А, некогда…

А почему некогда? Торч все время сожрал. Потому и некогда.

И ясно стало, что без решительных мер не обойтись.

Пришлось обет дать: варю в последний раз – и всё!

Потом еще несколько раз варил.

А на отходе всякий раз все стыднее и стыднее было.

Так и прошел в ремиссию.

На несколько лет.

А потом… Потом развязать решил.

Готовился долго. Несколько месяцев.

Втрескался.

Проторчал в одну харю всю банку.

Вроде все так, как раньше… но чего-то тонкого, неуловимого не хватало.

И еще с полгода без винта. Все думал, что же не так? Что не то?

Наконец, въехал. Уверенности не стало. Уверенности в том, что завтра опять вмажусь. А уверенность в том, что завтра не вмажусь – появилась.

Отметил я это дело маленьким замутом.

Так с тех пор и повелось: как сделаю дело, большое, серьезное, долгое, что немаловажно – отдыхаю пару-тройку деньков. Трескаюсь, значит.

Но сейчас еще одну феню заметил… Если раньше после зашира одних суток на отдых от него хватало, то сейчас приходится после такого отдыха отдыхать дня три.

Так что, по ходу, придется совсем подвязывать и еще один обет давать. Здоровье, бля…

17. Ода 3.

Винту.

О, винт!
Варишься ли ты на пламени открытом, или на соляной, песчаной или водной банях, на редчайшем в условиях домашних колбонагревателе, или на лампочке, при высоком ли, низком ли давлении, парциальном давлении йодных паров, или просто на стекле на открытом воздухе – тебя воспеть я хочу одой этой!
О, винт!
Соединяются в тебе многие компоненты. Служишь ты апофеозом мысли человеческой. Ради тебя очень на многое готовы почитатели твои.
О, винт!
Выходишь ты из угольно-черной массы реакционной, средой зовущейся. И становишься ты как слеза прозрачным. Белым-пребелым, иль желтоватым, от недовара легкого, али от грязи. Или совсем желтым от многого йода неотлетевшего. Или мутным от грязи всяческой.
О, винт!
Твои запахи ни с чем не спутать! Пахнешь ты и фиалками нежными, пахнешь и кислыми сочными яблоками. Бывает, что и карбидной вонью несет от тебя, а бывает идет от тебя смрад горелой резины. Но иногда, редко-прередко становишься ты совершенно беззапахным.
О, винт!
Каким бы ты не был, недоваром или переваром, кислым или нейтральным – одна судьба твоя. Нещелочен ты, или отщелочен содой, пеплом сигаретным, цинковым порошком или серебряными опилками, все равно, заправят тебя в баян и тут же пустят по вене сварившего тебя. И испытает он приход.
Но не о приходе речь моя здесь!
О, винт!
Тебя и только тебя восхваляю я одой сей!

15. Ода 2.

Пороху.

О, порох!
Бываешь ты белый и пушистый. Бываешь перекисленный желтый. Бываешь похож на коричневую шнягу, когда бьют тебя из многократно юзаных вторяков. Бываешь похож на пластилин. Бываешь кристаллический. Но все равно порохом ты и остаешься.
О, порох!
Редко когда живешь ты больше суток. Редко, когда больше часа. Едва приготовят тебя, или едва купят, так тут же пускают тебя в дело. Ибо сам по себе ты, хотя и великолепен, служишь лишь звеном промежуточным для получения винта.
О, порох!
С вожделением смотрит на тебя торчекозник. С предвкушением великим скорой вмазки и эйфории за ней следующей. И тут же белизну твою он гадит всякими химикатами сраными. Потому что не достоин этот торчок чистоты и свежести твоей. Не выдерживает око его твоей непорочности.
О, порох!
Не в силах противиться ты процессам химическим. И едва попадаешь ты в реактор, перестаешь быть порохом. Подвергаешься ты трансмутациям всяческим.
Но, светлый чистый несравненный порох!
Тебе и только тебе пропел я оду сию!

13. Ода 4.

Приходу.

О, приход!

34. Обрубание хвостов. (лекция)[2]

28. Винтовые ритуалы[3].

Варщик в тапочках, форточки-окна заперты, варщик ставится первым,

55. Фонарики в лесу[4].

Двое, уширявшись, поперлись с фонариками в ночной лес. Там им всю ночь кто-то из-за деревьев маяковал. Сначала – паранойя. Менты. Потом успокоились. Стали маяковать в ответ. Бегать за огоньками. А утром выяснилось, что это огни проезжавших тачек.

60. Низший пилотаж[5].

Ух, это круто будет. Если сподоблюсь.

12. Ода 8.

Машине.

О, машина!
Неважно, как звать тебя, машина, баян, гармошка, или еще как-то. Но ты, машина, самое ценное, что есть у торчка. Разве что винт или таска могут сравниться с тобой!
О, машина!
Незаметная, когда ты есть. Но сколь же трудно без тебя, коли нет тебя у торчка! Как же он мучается в поисках тебя!
О, машина!
Какая разная ты бываешь. Инсулиновая красношапка на один кубик. Инсулиновая со съемной трешечкой или четверочкой. Туберкулиновая с иголочкой-четверкой. Двушка с пластмассовым поршнем. Двушка с резиновым поршнем. Бываешь ты и на два с половиной миллилитра. А бываешь и сразу на три! Многие видели пятерки с плстмассовым поршнем. Меньше видели пятерки с резиновым. И совсем мало видело тебя-пятишку с силиконовым прозрачным поршнем. Десятки, двадцатки, а между ними – на пятнадцать кубов. На тридцать, тридцать пять, и на пятьдесят. На шестьдесят, на семдесят пять и на сто. И, самая большая – королева машин – на сто пятьдесят.
Есть ты и больших объемов, но так редко используются те товарки твои в делах торчковых, что и не будем говорить здесь о них.
О, машина!
В руках медика или больного ты – шприц. И лишь попав в руки торчка, что заботливо погладит тебя, что с восторгом полюбуется на тебя, станешь ты машиной!
О, машина!
Даже если не будут трескаться тобой, даже если пойдешь ты на нужды технические, отмеривая и деля всякие жидкости, все равно, ты – самое гениальное изобретение человечества!
О, машина!
Тебя наполнят винтом. Тобой и только тобой без напрягов ширнется торчок. Ты, и только ты вольешь ему в кровь свое винтовое содержимое.
О, машина!
Великолепная! Почти незаменимая!
Тебе и только тебе пою я оду сию!
вернуться

2

У этой главы имеется только название. Нам ничего не известно, читал ли где-нибудь Баян лекцию с таким названием, или нет. Но ее конспекта, если он был, не сохранилось. К.В.

вернуться

3

Ненаписанная глава. Даже заканчивается перечисление ритуалов не точкой, а запятой. Очевидно, материал на нее так и не был собран. К.В.

вернуться

4

Эта глава не написана. Есть только нижеприведенный конспект. К.В.

вернуться

5

Ненаписанная глава. Нет никакой возможности установить, что же Баян хотел в ней написать. К.В

10
{"b":"35129","o":1}