ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Тётка как тётка. Две руки, голова. Мы с ней детей не крестили. А тебе-то зачем? — подозрительно покосился Пётр. — Председателю доложить хочешь?

— Чудак!.. Просто сам хотел достать где-нибудь…

— Смогу устроить… Это нетрудно.

Возвращаясь домой, бригадир снова и снова вспоминал разговор с Петром.

«Черт его знает, откуда он берет самогон. А какое мне, собственно, дело? Что я — милиционер? А хоть бы и сам варил! Ведь за свои деньги и сахар покупает, и все…»

После самогона было тепло и весело. Даже дождь не казался таким противным.

— Все-таки хорошая это штука, выпьешь — и вроде легче становится. Вот как сегодня: председатель честил с утра, муторно было, а сейчас ничего. А Пётр — хороший мужик. И работает ничего, только жмот порядочный. Ну да все мы не без греха…

С утра у бригадира страшно болела голова, и он забежал к Петру.

— У тебя там не осталось в бутылке? — подмигнул он Бычкову.

— Да есть немного. А что?

— Опохмелиться бы.

— Это можно.

Пётр исчез в задней комнате и через некоторое время вернулся со стаканом самогона и солёным огурцом.

— Спасибо, Гаврилыч, выручил ты меня, а то спасу не было — башка трещала! — говорил Петру бригадир, когда они шли на работу.

— Да ладно уж, — отмахнулся Бычков. — Чего там, свои люди — сочтёмся. Надо будет — заходи. Выручу.

Так у Петра появился первый клиент. А обслужить он мог многих…

Посреди задней комнаты теперь стоял большой жестяной чан — литров на двадцать. Сверху его прикрывала крышка. Это и был самогонный аппарат.

Сам Бычков не решался продавать свою продукцию, а делал это через бабку Ефросинью из соседнего села. Это была довольно бойкая старуха лет семидесяти. Любители выпить хорошо знали её дом. Постоянным клиентам самогон отпускался даже в кредит.

Многие знали, что бабка продаёт самогон, но смотрели на это сквозь пальцы. Бычков же оставался в тени.

— Петя, а может быть, не надо! — говорила Анна. — Ведь нам и без того хватает.

— Ты только помалкивай, — предупредил Пётр. — И сыну Славке надо сказать, чтобы не проболтался. Для него и тебя стараюсь, чтоб жизнь сделать вольготную.

И жизнь в доме с каждым месяцем становилась «вольготней»: купили радиоприёмник, Славке Бычков подарил велосипед.

Сын не очень хорошо понимал слово «самогон». Самолёт, самокат — это ему было понятно. Это были привычные вещи, о которых люди говорили открыто, не таясь. А вот при слове «самогон» отец почему-то обязательно понижал голос:

— Ты, сынок, помалкивай про заднюю комнату. Чтоб никому…

— А почему, бать?

— Вырастешь — поймёшь. А пока это тайна. Ты тайны хранить умеешь?

— Умею, — серьёзно отвечал Славка.

Так в его маленькую жизнь вошла первая тайна. Нехорошая, грязная.

Как только из задней комнаты начинало тянуть сладким запахом, отец посылал его на улицу.

— Поди погуляй. Если кто-нибудь подойдёт, прибеги и скажи.

Славке это напоминало игру в войну. Когда кто-нибудь приближался к их калитке, сердце его замирало. «Ну войди, войди же…»

Но никто не входил. Проходил один час, другой. Славке становилось скучно.

И однажды Славка не выдержал и убежал, ничего не сказав. Мимо шли ребята кататься с ледяной горки.

«Прокачусь разок и обратно», — решил Славка и помчался к горке.

Но так уж получилось, что домой он вернулся только поздно вечером.

— Где был? — мрачно спросил отец.

— Я, бать, на минуточку… — начал было Славка.

— На минуточку, — взорвался Пётр. — А если кто-нибудь пришёл бы в эту минуточку — тогда что?

— А что, бать? — переспросил Славка.

— Посадили бы меня, вот что.

В беззаботную мальчишескую жизнь вошло ещё одно слово — «посадили». Слово это вызывало страх.

Ночью Славка проснулся от ужаса. Ему приснилось, будто отца арестовали. Мальчик сел на кровати и заплакал. Ему было страшно.

За закрытой дверью разговаривали. Славка приоткрыл дверь. За столом сидели отец и бригадир Кузьмич, и ещё один дядька, которого он не знал. На скрип двери все трое мгновенно повернулись.

— А-а… наследник! — Отец был какой-то красный, взлохмаченный. Таким его Славка видел в первый раз. — Входи, входи. Значит, хочешь узнать, что такое самогон? Сейчас узнаешь.

Анны в комнате не было. Ей нужно было рано идти на ферму, и она легла спать. Да и не любила она этих ночных сборищ.

— На, попробуй, — отец поднёс к Славкиному лицу стакан с мутной жидкостью.

Славка отхлебнул глоток. В нос ударил противный запах, обожгло горло. Славка закашлялся, на глазах его выступили слезы.

— Какой же ты мужик, если водку не умеешь пить? Учись, малец, — пробасил незнакомый дядька и, опрокинув в рот полный стакан самогона, аппетитно закусил салом. Славке вдруг стало весело.

— И я так могу, — он одним махом проглотил оставшуюся жидкость и задохнулся. Он чувствовал, как в рот ему стараются запихнуть что-то мокрое и солёное.

— Огурцом закуси, — шептал Пётр, перепуганный внезапно побледневшим лицом сына, — легче станет.

Славка начал жевать огурец. В голове у него стоял шум, а стены избы начали плавно покачиваться.

К горлу подступил ком. Его начало тошнить. Славка корчился, держась за живот. Казалось, что внутренности выворачиваются наружу. Рядом топтался насмерть перепуганный Пётр.

— Анна! Анна! Со Славкой плохо!..

Славка болел почти неделю. Чувствуя себя виноватым, Пётр приносил ему гостинцы, рассказывал, сидя у Славкиной постели, разные истории. Анна все эти дни почти не разговаривала с мужем.

Бычков-старший съездил на базар, накупил Анне и Славке подарков.

— Ну не мучь, хозяюшка, — заглядывая Анне в глаза, он набрасывал на плечи жены цветастую шаль. — Виноват, каюсь! Но ведь выпивши был. Винюсь! А повинную голову и меч не сечёт.

— Тоже выдумал, — сдаваясь, ворчала Анна, — ребёнка самогоном поить. Хорошо ещё — все обошлось, а то в жизни не простила бы…

Пётр виновато смотрел на Анну.

— Вот и Славик на меня не обижается. Не обижаешься?

— Не, бать. Только я теперь водки и в рот не возьму, — серьёзно заявил Славка.

— Ах ты умница моя, — умилилась Анна. — Правильно. И в рот её не бери, проклятую…

* * *

Свидетельница. Бычкова я, Анна Васильевна Бычкова, жена его…

Судья. Что вы можете показать по делу?

Свидетельница. Да что показывать? Правда все: гнал он самогонку. Чего отпираться. Уж я душой изболелась. Все корысть проклятая, как трясина: машешь руками, ан уже ряска над головой сомкнулась…

Судья (подсудимому). Вот видите, Бычков, жена-то ваша не отрицает.

Подсудимый. Баба не мужик: её запугать легко. А я вам правду как на духу: невиновен…

Из протокола судебного заседания

Однажды Бычков уже собирался ложиться спать, когда в дверь постучали. На крыльце стоял внук бабки Ефросиньи, двадцатилетний нескладный парень с помятым лицом и водянистыми глазами. Он работал шофёром в районном отделении милиции и изредка наведывался в Сосновку.

— Слушай, Гаврилыч, — возбуждённо зашептал он на ухо Петру. — Кто-то на тебя капнул, что ты самогон гонишь. Прячь свою бандуру, не то погоришь. Лучше прямо сейчас, могут и сегодня прийти. Не мешает и сахар припрятать, не то все поймут.

Спиридон попрощался и побежал домой. Пётр смотрел ему вслед.

— Не было печали, так черти накачали… — вздохнул Бычков. Затем резко повернулся и быстро зашагал в избу.

Большой чан Пётр вынес во двор, змеевик закопал в надёжном месте. «Теперь пусть приходят», — подумал Пётр.

Анна спала тревожно и просыпалась от малейшего шума. Предупреждённая Петром об обыске, она ежеминутно ждала милицию.

Пётр лежал, отвернувшись к стене, но чувствовалось, что он не спит.

— Петя, а Петя… — трогала она мужа за плечо.

— Чего тебе? — недовольно откликался он.

— Прекратил бы ты это дело. Что у нас — денег не хватает, что ли? Слава богу, живём лучше многих.

44
{"b":"3526","o":1}