ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Проклятый ректор
Медвежий сад
Я ненавижу тебя! Дилогия. 1 и 2 книги
Кто не спрятался. История одной компании
Эхо
Тайна третьей невесты
Кремлевская школа переговоров
Свой, чужой, родной
Золото Аида

Я просмотрел ещё несколько писем. В одном месте Бурмистров писал:

«…Четвёртый день стоим в порту, чиним двигатель. А в город идти не хочется. Прекрасная природа, роскошные дома, потрясающие автомобили, но меня на берег больше не заманишь никакими коврижками! Побывал уже раз, хватит. Только сошли на берег, нас окружили рикши. Ты бы видела этих людей! Живые скелеты. Один стал мне что-то говорить, знал несколько слов по-английски. Я разобрал только, что у него куча детей и они хотят есть. Я не выдержал, сгрёб все свои деньги, что у меня были, сунул ему, а ехать отказался. Бедняга чуть не плакал от благодарности…»

В очередном из писем Бурмистров говорил о том, что плавание порядком поднадоело, стало расти раздражение у членов команды, все чаще вспыхивают ссоры. Федот, стараясь не поддаваться этому, вспоминал слова Станиславского, обращённые к сыну, что такое настоящий, воспитанный человек.

— «…Это тот, — вдруг стала цитировать наизусть Валентина, словно читала письмо вместе со мной, — кто умеет жить с другими людьми, умеет с ними хорошо ладить, кто умеет быть внимательным, ласковым, добрым…» — Она замолчала, потом с грустью произнесла: — Поверите, как получу письмо, сама не своя хожу. Думаю, что я за человек? Что хорошего сделала в жизни другим? Честное слово, хотелось стать такой, такой… — Валентина даже глаза зажмурила, не находя нужных слов.

Я вложил письмо в конверт, глянул на внушительную стопку посланий: можно читать и читать хоть целый день.

Девушка с сожалением посмотрела на письма, словно ей хотелось, чтобы я ознакомился со всеми. Она как бы заново переживала то своё состояние, когда получала их.

— Я честно написала Феде, кто я и что, — сказала Рябинина. — И про мать с отцом, и про тётю Клаву с дядей Акимом. Что дядя был на войне, настоящий герой… И вот как-то приходит письмо, где Федя просит моей руки. То есть чтобы я вышла за него замуж. Я растерялась: замуж — это ведь на всю жизнь!.. Поехала в деревню к своим. Ведь тётя и дядя для меня как отец с матерью. Сказала им все, письма показала и фотографию, что прислал Федя.

Рябинина достала из одного конверта небольшой любительский снимок, на котором Бурмистров был заснят на фоне экзотической природы. Парень был недурён собой: живые улыбающиеся глаза, загорелый. По-моему, он походил на свою мать.

— Письма понравились, — рассказывала дальше девушка. — Тётя Клава, так та сказала, что Федя прямо настоящий писатель. Она ведь преподаёт русский язык и литературу. Я им сказала, что писатель не писатель, а человек какой! Соглашаться или нет? Тётя сказала: решай сама, тебе ведь жить. Правда, дядя Аким письма тоже хвалил, но сказал: взглянуть бы на него сначала не мешало, замуж всегда успеется. А я ещё подумала, что старики всегда перестраховываются. Что, если отвечу Феде отказом и он обидится? И вообще… Девчонки в общежитии как в один голос твердят: соглашайся да соглашайся. Счастье, говорят, тебе само в руки плывёт… Ну, я написала, что не возражаю. Федя тут же ответил, что по приезде сразу в загс пойдём.

Глаза у Валентины вспыхнули отражением счастья тех дней.

— Дальше что? — поинтересовался я.

— Вы даже не представляете, как я его ждала! Он писал, что его любимый цветок — лотос. Я специально разузнала, какой он. Книги по ботанике смотрела в библиотеке… Платье к его приезду сама сшила и сама вышила, вот здесь, — она показала на левую сторону груди, — большой такой лотос… Нагрянул он совершенно неожиданно, без всякой телеграммы. Приехал в общежитие на своей машине — у него «Жигули» — с цветами и с дружком Степаном…

При этом имени она замолчала, нахмурилась. Но я не стал задавать вопросов, торопить её.

— Федя прямо с порога: едем в загс подавать заявление. Я ахнула. Не знаю за что хвататься. Платье новое надела, то, с лотосом. А он даже не обратил внимания. Я подумала: у него самого, наверное, голова кругом, не до платья тут… А главное, как он объяснил, времени у него в обрез: после плавания — сразу на какие-то курсы. Его отпустили всего на один день… Ну, мы помчались в Зорянск.

— Когда это было? — уточнил я.

— Да чуть больше месяца тому назад… Короче, поговорить совсем не удалось. Подали заявление, он меня тут же назад отвёз. Даже родителей не повидали, они где-то на юге у родственников гостили. А я так мечтала познакомиться с его отцом и матерью. Хотя и опасалась: раз Федя такой умный, начитанный, значит, родители сами такие. Яблоко от яблони недалеко падает, как любит говорить тётя Клава. Ещё подумают: какую невесту неотёсанную сын нашёл себе. А Федя смеётся, говорит: нормальные батя с матерью, успеешь с ними пообщаться. Успокоил, мол, вся жизнь впереди. Так мы до свадьбы и не увиделись…

— С его родителями? — спросил я.

— И с Федей тоже. Он даже писем со своих курсов не писал. Телеграммы да открытки присылал. Я думала: некогда, учёба…

— Выходит, вы встречались с ним всего два дня? — удивился я.

— Два дня, — грустно усмехнулась Валентина. — Я посчитала: часов шесть мы с ним виделись, не больше… Он приехал за мной в четверг вечером, накануне свадьбы… Тогда впервые я и почувствовала…

Она замолчала, и по её волнению я понял, что девушка подошла к самому главному.

— Понимаете, — опять заговорила Рябинина, — дядю Акима положили в больницу. В пятницу должны были делать очень серьёзную операцию. Я какой-никакой, но все-таки медицинский работник, знаю, что это такое. Ведь ему уже за семьдесят… Ну и прошу Федю: может, перенесём свадьбу? Тётя в пятницу будет одна. А если что случится? И знаете что он ответил? Вы даже себе представить не можете… А разве, говорит, он ещё не окочурился? Это о дяде Акиме! У меня прямо ноги подкосились…

Валентина скомкала в руках платочек. А я вспомнил мать Федота, которая сидела в этом кабинете вчера. Она употребила то же самое слово «окочурился», говоря об отце Валентины.

— Гляжу я на Федю и ничего не могу понять. Он ли это говорит? Как он переживал за рикш, помните? И вдруг так — о самом дорогом для меня человеке.

— Девушка горестно вздохнула. — Федя, правда, смутился, стал извиняться. А свадьбу, говорит, откладывать нельзя: столько продуктов заготовлено, пропадут. Да и родственники уже понаехали. Повёз он меня в Зорянск. Настроение, конечно, совсем не то… Я так волновалась перед встречей с его родителями. Сами понимаете. В парикмахерскую специально ходила, платье лучшее своё надела… Ну, мои девчонки собрались на подарок, купили картину. Красивая. А Екатерина Прохоровна посмотрела на неё и говорит: «Это что, все твоё приданое?» Я думала, она шутит. Какие там шутки, все всерьёз. Я чуть не расплакалась, но сдержалась. Все ещё надеялась: Федя другой, мне ведь с ним жить…

Рябинина долго молчала. Я почувствовал: говорить ей тяжело и больно.

— Ну и дальше? — попросил я осторожно.

— Дальше… У них вся квартира в коврах. Хрусталь, ложки-вилки-ножи серебряные… Екатерина Прохоровна распорядилась ковры убрать: не дай бог попортят. А серебро унесли к её сестре. Не понимаю зачем? — воскликнула девушка. — Ведь единственного сына женят, все должно быть празднично, красиво! А у Екатерины Прохоровны вообще все рассчитано: куда кого посадить, что перед кем На стол поставить… Прямо при мне, не стесняясь, подкрашивала самогон. Это для тех гостей, кто попроще, не такой видный. А для начальства

— коньяк дорогой, икра чёрная. Но главное — Федя! Нет чтобы постыдиться за мать, какой там, во всем с ней согласен. Смотрю я и думаю: ну и порядочки в семье. И мне жить с таким человеком! Я привыкла у тёти с дядей: кто бы ни пришёл — колхозный конюх или сам председатель — встречают одинаково. Сажают на лучшее место, угощают самым вкусным, что есть в доме. Хотя какие доходы? Тётя Клава одна работает, дядя Аким на пенсии и все больше болеет. Но все равно, они прежде всего — люди! — Рябинина передохнула. — Хотела я все с Федей поговорить. Так приятно было бы услышать от него ласковое, ободряющее слово. Я бы ни на что не стала обращать внимания… А он так и не сказал мне ничего тёплого, ласкового… Шуруй, говорит, видишь, все вкалывают. С отцом вдруг сцепился из-за чего-то. А выражения! Я сама простая, из деревни, но такого не слышала. Даже стыдно пересказывать… В письмах одно, а в жизни другое. — Она покачала головой. — Подошло время ехать в загс, а у меня на душе чёрным-черно. Сели в машину. Федя за руль, рядом с ним — моя подруга Катя, она здесь, в Зорянске, живёт. А на заднем сиденье я, этот самый Степан, который приезжал с Федей в Лосиноглебск, и ещё один друг Феди — Павел. Приехали. Стали выходить из машины, Павел нечаянно прижёг мне сигаретой свадебное платье. Синтетика. Дырочка маленькая, в общем, в складках не видно. Но Федя так на него накинулся! Павел говорит: все равно ведь в сундуке всю жизнь лежать будет. Это понятно, так принято… Вон тётя во время войны выходила, подвенечное платье дешёвенькое, из штапеля, а до сих пор хранится. А Федя заявляет Павлу, что Екатерина Прохоровна уже кому-то обещала это платье продать. Павел удивился: как это — подвенечное платье с чужого плеча? А Федя ему: мало ли дур на свете. Я не знаю, куда глаза от стыда девать. И Катя здесь… Короче, Федя говорит Павлу: мы с тобой в расчёте. Оказывается, Павел икру на свадьбу достал, а деньги ему ещё не отдали. Это было для меня последней каплей. Все, думаю, надо как-то с этим кончать, изменить. Не хочу идти замуж за Федю. Сказать прямо боюсь. Перед нами было ещё пары четыре, а загс работает до шести. Час оставался до закрытия… Тут Степан достаёт из кармана бутылку водки, стаканчик, говорит: раздавим бутылек для сугреву… Это перед регистрацией?! Я отказалась. А ребята выпили и Катю заставили. Я все на часы поглядываю. В голове одна-единственная мысль бьётся: не хочу быть его женой, не хочу, что делать? Шепнула я тихо Кате: миленькая, придумай что-нибудь, чтобы оттянуть время, не хочу, мол, раздумала. Этот Степан то ли услышал, то ли догадался. Отводит меня в сторонку. Ну и тип, скажу я вам! На руках татуировка. На каждом пальце по букве — С.Т.п.П.А. — и повыше — солнце… Значит, отводит он меня в сторонку и говорит: «Смотри, сука, не вздумай рыпаться, пришью!» Представляете, так и сказал! Мы, говорит, Шныря в обиду не дадим. А сам нож мне показывает. Шнырь — это они так Федота между собой называли.

71
{"b":"3527","o":1}