ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но если вы выбирали не умирать, то там существовала некая извращенная безопасность и мир, когда сообщества вас закутывали. И такое закутывание еще и доставляло удовольствие. Это случалось часто, когда пленников не тестировали тем или иным способом. Это происходило потому, что организмы сообществ обнаружили, что подобная процедура нравится и успокаивает их тоже, и они понимали, почему так, не больше, чем она сама. Первые окутывания происходили потому, что это был удобный способ ограничения, проверки и, к несчастью, отравления людей-пленников. Однако почти сразу не занятых экспериментами людей стали окутывать просто для удовольствия не занятых никаким делом сообществ. Сами сообщества первоначально не понимали, что пленники тоже получают удовольствие от самого этого акта. Дети, вроде Ноа, быстро научились подходить к сообществу и трогать его внешние ветви, чтобы попросить об окутывании, хотя взрослые пленники-люди пытались это предотвратить и наказать детей, если предотвратить не удавалось. Ноа пришлось вырасти для того, чтобы начать понимать, почему пленники-взрослые иногда бьют детей за то, что те осмеливаются просить пришельцев-похитителей об удовольствии.

Ноа познакомилась со своим текущим нанимателем до того, как ей исполнилось двенадцать. Это было одно из тех сообществ, которые никогда не делали ей больно, которые работали с ней и с другими, чтобы начать разрабатывать язык, которым могли бы пользоваться оба вида.

Она вздохнула и продолжила свой рассказ. «Мои тюремщики-люди походили на сообщества в их отношении к самоубийству», сказала она. «Они тоже следили, как я пытаюсь покончить с собой. Я позднее узнала, что по меньшей мере три электронные камеры следили за мной день и ночь. У лабораторной крысы больше уединения, чем было у меня. Они следили, как я делаю петлю из своей одежды. Они следили, как я залезаю на койку и привязываю петлю к решетке, которая защищала тот динамик, с помощью которого они иногда мучили меня шумом, искаженной музыкой или теми старыми радиопередачами, когда пришельцы появились впервые и люди гибли в панике.

Они даже проследили, как я шагаю с койки и, задыхаясь, болтаюсь в воздухе с веревкой на шее. Вот тогда они вытащили меня из петли, оживили и убедились, что я не пострадала серьезно. Сделав так, они отправили меня обратно в камеру, голой, забетонировав дыру громкоговорителя и убрав решетку. По крайней мере, после этого больше не звучала эта чудовищная музыка. И не было слышно ужасных воплей.

Но допросы начались заново. Они даже говорили, что по-настоящему я и не хотела себя убивать, что я просто бью на жалость.

Поэтому я не вышла из собственного тела, а сошла с ума. На какое-то время я впала в нечто подобное кататонии. Я не была полностью без сознания, но я больше не функционировала. Не могла. Они поначалу мучили меня, потому что думали, что я симулирую. Я знаю, что так и было, потому что потом у меня были необъяснимые и незалеченные переломы костей и другие медицинские проблемы.

Потом кто-то выдал мою историю прессе. Я не знаю, кто. Возможно, у одного из моих допросчиков в конце концов пробудилась совесть. Во всяком случае, кто-то начал рассказывать обо мне прессе и показывать мои снимки. Тот факт, что мне было только одиннадцать, когда меня забрали, оказалось для журналистов важным. В этот момент времени мои тюремщики решили отказаться от меня. Предполагаю, с такой же легкостью они могли меня запросто убить. Принимая во внимание все, что они сделали со мной, я не имею понятия, почему же они меня не убили. Я видела те снимки, которые были опубликованы. Я была в плохом состоянии. Может быть, они подумали, что я умру сама — или по крайней мере, что я никогда полностью не приду в сознание и не стану нормальной. И к тому же, когда мои родственники узнали, что я жива, они добыли адвокатов и стали драться, чтобы вырвать меня оттуда.

Мои родители были мертвы — погибли в автокатастрофе, когда я еще была пленницей в Пузыре Мохаве. Мои тюремщики должны были об этом знать, но не сказали мне ни слова. Я узнала об этом только тогда, когда начала поправляться и мне сказал один из дядей. Мои дяди — три старших брата матери. Они единственные, кто дрался за меня. Чтобы заполучить меня, им пришлось письменно отказаться от любых прав, за которые они могли бы вчинить иск. Им сказали, что все повреждения мне нанесены сообществами. И они верили в это, пока я не ожила достаточно и не рассказала им, что произошло на самом деле.

После того, как я им все рассказала, они хотели рассказать об этом миру, и может быть послать кое-кого в тюрьму, где этому зверью самое место. И если б у них не было своих семей, я не смогла бы их отговорить. Они были добрыми и хорошими людьми. Моя мать была их любимой младшей сестрой, они всегда заботились о ней. Но так уж получилось, что они влезли в серьезные долги, чтобы вызволить меня на свободу, вылечить и привести в норму. Я не могла бы жить с мыслью, что из-за меня они потеряли все, чем владели, и могли бы даже сесть в тюрьму по какому-нибудь ложному обвинению.

Когда я чуть-чуть оправилась, мне пришлось дать прессе несколько интервью. Я, разумеется, лгала, но не могла поддерживать большую ложь. Я отказалась подтвердить, что сообщества изувечили меня. Я прикинулась, что не помню того, что произошло. Я сказала, что была в таком плохом состоянии, что не имею ни малейшего понятия, что происходило большую часть времени, и что я просто благодарна быть свободной и вылеченной. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить моих человеческих экс-тюремщиков. Похоже, так и случилось.

Репортеры хотели знать, что я собираюсь делать теперь, когда свободна.

Я сказала, что, как только смогу, хочу пойти в школу. Что хочу получить образование, а потом работу, чтобы начать выплачивать родственникам за все то, что они для меня сделали.

Так я и сделала. И пока я училась, я поняла, для какой работы подхожу лучше всего. Поэтому я здесь. Я была не только первой покинувшей Пузырь Мохаве, но и первой вернувшейся на работу для сообществ. Я сделала свой небольшой вклад, помогая им наладить связь с некоторыми из политиков и адвокатов, о которых говорила раньше.»

«Вы рассказали свою историю сорнякам, когда вернулись сюда?», с подозрением спросила Тера Кольер. «О тюрьме, пытках и прочем.»

Ноа кивнула. «Да, рассказала. Некоторые сообщества задавали вопросы и я им рассказывала. Большинство не спрашивали. У них достаточно проблем между собой. Что люди творят с другими людьми за пределами их пузырей, для них обычно не слишком-то важно.»

«Они доверяют вам?», спросила Тера. «Сорняки вам верят?»

Ноа печально улыбнулась. «По крайней мере столько же, сколь ко и вы, миссис Кольер.»

Тера коротко хохотнула, и Ноа осознала, что женщина ее не поняла. Она подумала, что Ноа лишь демонстрирует свой сарказм.

«Я имею в виду, что они доверяют мне выполнять свою работу», сказала Ноа. «Они доверяют мне помогать будущим нанимателям научиться жить с человеческими существами, не нанося вреда людям, и помогать людям-работникам научиться жить с сообществами и выполнять порученное. Вы тоже доверили мне это сделать. Вот почему вы здесь.» Это было достаточно правдиво, но были отдельные сообщества — ее наниматель и несколько других — которые, похоже, действительно верили ей. И она верила им. Но никому она не осмеливалась сказать, что думает о них, как о друзьях.

Но даже без этого признания, Тера бросила на нее взгляд, сделанный, казалось, из равных частей жалости и презрения.

«Почему эти пришельцы взяли вас обратно», потребовал ответа Джеймс Адио. «Вы могли бы принести внутрь оружие, бомбу и все такое. Вы могли бы вернуться назад, чтобы рассчитаться за все, что они с вами сделали.»

Ноа покачала головой. «Они обнаружили бы любое оружие, которое я могла принести. Они позволили мне вернуться потому, что знали меня, и знали, что я могу быть им полезна. И я тоже знала, что могу быть им полезна. Они хотели больше нас, людей. Может быть, им даже необходимо больше нас. Лучше для всех, если они будут нанимать нас и платить, вместо того, чтобы выхватывать. Они могут добывать минеральные руды глубже из земли, чем мы, и обогащать их. Они согласились с ограничением на то, что они возьмут, и где они это возьмут. Они платят правительству роскошный процент своего дохода гонорарами и налогами. И со всем этим у них остается масса денег, чтобы нанимать нас.»

6
{"b":"35380","o":1}