ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Мифы и заблуждения о сердце и сосудах
Темнотропье
Роза любви и женственности. Как стать роскошным цветком, привлекающим лучших мужчин
Владелец моего тела
Игра Кота. Книга четвертая
Монах, который продал свой «феррари»
Ведьмы. Запретная магия
Иллюзия греха
Астронавты Гитлера. Тайны ракетной программы Третьего рейха
A
A

– Берегите себя. – Просьба относилось и ко мне, и к отцу. Это было любимое мамино присловье.

Мы тронулись в привычное путешествие. Я провез отца мимо железнодорожного вокзала. Живем мы в городке с развитым сообщением. На платформе толпились люди, в основном мужчины (правда, и женщины были) в долгополых пиджаках. Портфель в одной руке, чашка кофе – в другой. Вам, наверное, покажется странным, но в детстве эти люди казались мне героями. Пять раз в неделю они садятся на этот чертов поезд. Локомотив довозит их до Хобокена, там они делают пересадку и устремляются в Нью-Йорк. Иные сходят на Тридцать третьей улице и вновь пересаживаются, чтобы добраться до центра. Другие следуют прямо на Уолл-стрит. Каждый из пассажиров ежедневно чем-то жертвует, подавляя собственные желания и укрощая мечту, лишь бы добыть хлеб насущный для своих близких.

Я мог бы заниматься подтяжкой кожи, например. Это позволило бы обеспечить отцу лучший уход. Родители наняли бы круглосуточную сиделку, перебрались в другое место, поудобнее, покрасивее. Но косметическими операциями я не занимаюсь. Не становлюсь на накатанный путь, чтобы помочь родным, потому, честно говоря, что такая работа кажется мне откровенно скучной. А я предпочитаю то, что щекочет нервы, что мне по-настоящему нравится. И это меня люди считают героем, думают, что это я приношу жертву. Вот в чем состоит правда. А филантропы? Как правило, они более эгоистичны. В отличие от них, мы не желаем отказываться от собственных потребностей. Заниматься делом, которое кормит семью, – для нас этого мало. У нас это на втором месте. На первом – личное удовлетворение. Что сказать о пиджаках, молча отправляющихся в Хобокен? Многие из них ненавидят свою работу, однако занимаются ею. Ради супругов, ради детей, ради престарелых и больных родителей (возможно).

Так кем из нас все-таки следует восхищаться?

Каждый четверг мы с отцом торим одну и ту же дорогу. Пересекаем парк позади библиотеки. В парке – не пропустите звучащей здесь темы предместья – полно футбольных полей. И сколько же дорогой земли пошло на малопопулярный, заморский вид спорта! Впрочем, отцу, кажется, и поля, и ребятишки, гоняющие мяч, нравятся.

Мы остановились немного передохнуть. Я бросил взгляд налево. Несколько женщин, здоровых, облаченных в первоклассные спортивные костюмы, пробежали трусцой мимо нас. Отец сидел неподвижно. Я улыбнулся: «Быть может, вовсе не из-за футбола нравится ему это место».

Не помню, как раньше выглядел отец. Когда оглядываюсь далеко назад, перед глазами мелькают отдельные кадры, вспышки: крупный улыбающийся мужчина, на коленях – мальчик, болтающий ногами, потому что не достает до полу. Вот и все, собственно. Помню, что я от души любил отца, а что еще нужно?

После второго удара, случившегося шестнадцать лет назад, речь отца стала очень затрудненной. Он обрывал фразу посредине. Глотал слова. Часами, а иногда и целыми днями молчал. Его присутствие практически не ощущалось. Никто так толком и не определил, что у него: классическая «экспрессивная афазия» (когда все понимаешь, а сказать не можешь) или кое-что похуже.

Однажды в жаркий июньский день – я заканчивал тогда среднюю школу – отец внезапно вытянул руку и вцепился мне в рукав. Я как раз спешил на вечеринку. Ленни ждал меня у двери. Пришлось остановиться. Я опустил взгляд. Лицо у отца было совершенно белое, шея напряжена, но главное, что меня поразило, – откровенная гримаса страха. Потом она долго преследовала меня в снах. Я сел на стул. Отец по-прежнему не отпускал меня.

– Ты что, папа?

– Я все понимаю, – прохрипел он и сильнее сжал мне руку. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. – Я все по-прежнему понимаю.

Вот и все. Но и этого было достаточно. Отец, наверное, хотел сказать следующее: «Да, я не в состоянии говорить и откликаться на сказанное, но я в здравом уме. Так что, пожалуйста, не думайте, будто меня нет». Сперва доктора решили, что у него пресловутая афазия. Затем, когда отца хватил второй удар, они усомнились в том, что он осознает происходящее. Не знаю, быть может, я на свой лад перетолковываю выражение Паскаля: «Если он меня понимает, то надо с ним говорить, если нет, то все равно вреда не будет», – но я не могу отказать отцу в такой малости. Я все ему рассказываю.

Я сообщил ему про Дину Левински – «помнишь ее, папа?» – и спрятанный лазерный диск. Отец не отреагировал: лицо неподвижно, рот перекошен, будто в злобной ухмылке. Я часто с горечью думаю: «Лучше бы мне никогда не слышать этих слов – я все понимаю». Не знаю уж, что хуже – ничего не осознавать или осознавать, в какой ты ловушке. А может, все-таки знаю.

Я делал очередной поворот у новой дорожки для роликовых коньков, когда внезапно увидел бывшего тестя. Эдгар Портсман, скрестив ноги, сидел на скамейке. Одет он был, как всегда, безупречно (брючную складку можно использовать в качестве ножа для разрезания помидоров). После всего, что случилось, мы с Эдгаром постарались наладить отношения, каких никогда не было при жизни Моники. Мы вместе наняли детективов из частного агентства – Эдгар, естественно, нашел лучшее. Но расследование не дало результатов. В конце концов нам надоело прикидываться. Единственное, что нас теперь связывало, – мрачные призраки.

Встреча могла оказаться случайной: ведь мы живем в одном городке. Но только не сегодня. Я сразу понял это. Эдгар не из тех, кто праздно прогуливается по парку. Он искал меня.

Наши взгляды скрестились, и не стану уверять, будто я обрадовался тому, что прочел в его глазах. Я покатил кресло к скамейке. Эдгар, не отрываясь, смотрел на меня, а отца словно и не замечал. С равным успехом я мог толкать не инвалидное кресло, а тележку для покупок.

– Твоя мать сказала, где ты, – пояснил Эдгар.

– А в чем дело? – Я отступил на несколько шагов.

– Присядь.

Я нажал на тормоз и сел слева от кресла. Отец смотрел прямо перед собой, голова склонилась направо, как всегда в минуту усталости. Я повернулся к Эдгару. Он переменил позу.

– Не знаю даже, как сказать, – начал он.

Я промолчал. Он посмотрел в сторону.

– Эдгар?

Невнятное мычание.

– Выкладывайте.

Он кивнул, словно ценил мою прямоту. Он из тех, кто не любит ходить вокруг да около.

– У меня снова требуют выкуп, – сказал он.

Я невольно подался назад. Не знаю уж, что я рассчитывал услышать – быть может, что Тару нашли мертвой, – но такого… В голове не укладывается… Я открыл было рот для вопроса, но тут обратил внимание на сумку, лежащую у него на коленях. Эдгар открыл ее и извлек пластиковый пакетик на липучке – точь-в-точь такой же он показал мне восемнадцать месяцев назад. Я прищурился. Он протянул мне пакетик. Что-то вздулось у меня в груди. Я заморгал и всмотрелся в содержимое.

Волосы. Внутри пакета были волосы.

– Вот их аргумент, – сказал Эдгар.

Я не мог выговорить ни слова – просто смотрел на волосы. Затем медленно опустил пакет себе на колени.

– Они понимают, что мы вряд ли поверим им на слово, – сказал Эдгар.

– Кто – они?

– Похитители. Они заявили, что дают нам несколько дней. Я немедленно отправил волосы в лабораторию. Предварительные результаты анализа ДНК пришли два часа назад. Для суда мало, но вообще-то убедительно. – Эдгар судорожно проглотил слюну. – Это волосы Тары.

Сказанное я услышал. Но не понял и отрицательно замотал головой:

– Может, они просто сохранили их…

– Нет. Это тоже поддается проверке. Волосы принадлежат ребенку примерно двух лет.

Пожалуй, я и сам уже понял это. С первого взгляда было видно, что эти волосы совсем не похожи на локоны моей дочурки. Да и откуда бы? Волосы Тары должны были потемнеть, сделаться гуще…

Сердце у меня бешено заколотилось. Голос Эдгара донесся откуда-то издалека:

– Может, надо было сразу тебе сказать, но я решил, что это явный подвох. Мы с Карсоном решили не обнадеживать тебя понапрасну. У меня есть друзья. Им удалось ускорить проведение анализа. – Он положил мне руку на плечо.

25
{"b":"354","o":1}