ЛитМир - Электронная Библиотека

Инна секунду молчала, и первый зам эту секунду молчания оценил.

Иннино управление подчинялось напрямую губернатору, и она никогда и ничего Якушеву не докладывала. Больше того, Якушев никогда не был в курсе ее дел, у него вполне хватало своих.

Все изменилось – вот как следовало понимать указание «доложить». Все изменилось, и ты должна это понимать.

Она поняла.

– Хорошо, Сергей Ильич.

– Вот и умница.

– Завтра во сколько?

– Да прямо с утра. Часов в девять.

– Я буду.

– Ну, добро.

И телефон пикнул, отключаясь.

Инна задумчиво посмотрела в окно, поглаживая большим пальцем теплую пластмассу. Это движение всегда ее успокаивало. Над белой пустынной дорогой ветер с Енисея вздувал языки жесткого неласкового снега. Они мотались впереди и сбоку, как живые.

В девять – это значит до вице-премьеров и всех прочих московских начальников.

О чем Якушев хочет говорить с ней до ?.. И почему до ?..

Машина летела мимо черных деревьев и натыканных по кустам промерзших до костей гаишников.

У Инны Селиверстовой было правило, которому она старалась неукоснительно следовать, – и оно помогало ей жить.

Она никогда и ничего не боялась заранее . Не изводилась, не тряслась, не пила на ночь валокордин, не придумывала «возможных вариантов» – один хуже другого. Согласно этому правилу, сначала следовало определить и, так сказать, хорошенько прочувствовать опасность и только потом уж начинать бояться.

Инне правило подходило еще и тем, что, как следует разглядев предполагаемую опасность, она неизменно обнаруживала, что все не так уж страшно, вполне можно бороться – и победить. Она начинала бороться и забывала, что надо бояться.

Она не станет думать, почему до , а не после. Она не станет думать, что именно должна доложить Якушеву о своей поездке в Москву. Она не станет думать, зачем Любовь Ивановна звала ее к десяти на городскую квартиру.

Все станет ясно – когда время придет.

Шоссе было совсем пустынным – всех разогнали в связи с высочайшими похоронами, – и Осип доехал до «Сосен» моментально.

Последний гаишник перед последним поворотом в последний раз отдал честь, и машина, притормозив перед шлагбаумом, проехала проходную.

– Куда, Инна Васильна?..

– Сначала домой.

Она выпьет чашку чаю и хоть на пять минут снимет шпильки, от которых заледенели пальцы на ногах, и можно будет продолжать.

Она не любила казенное жилье – и проводила в нем времени в сто раз больше, чем в своем собственном. К каждому новому «казенному дому» она привыкала, узнавала, как половица скрипит, как по ночам сипит в трубах, как заедает замок, когда открываешь с улицы, а когда изнутри – ничего не заедает. И сразу забывала о нем, как только закрывала за собой дверь – когда следующий «казенный дом» уже маячил за поворотом «дальней дороги».

– Всю жизнь в общежитии живем, – ворчал Осип, втаскивая в очередной дом очередные чемоданы, – по чужим углам. У вас, у государственных, все не как у людей!..

В доме было холодно, или ей так показалось, потому что она сильно промерзла?

Может, душ принять?

При мысли о горячей воде стало как будто еще холоднее.

Не может она принять душ, это ясно как день. Заново рисовать лицо, самой укладывать волосы, утром уложенные парикмахершей Танечкой?! Ни за что, да и некогда ей – в губернаторской даче, наверное, уже начали «поминать по русскому обычаю», и она должна там показаться, и не слишком поздно, чтобы не вызвать лишних вопросов или – боже сохрани! – неудовольствия предполагаемых кандидатов в цари и тех, кто сверху укажет им путь на престол!

Инна включила чайник, щелкнула толстой кнопочкой и прислушалась.

– Осип Савельич! Ты чай будешь пить?

Никакого ответа.

– Осип Савельич! Я спрашиваю, ты чай будешь пить?!

В ответ какое-то шевеление, словно в глубине дома возился медведь. Потом что-то упало, и опять тишина.

Инна улыбнулась. Осип имел собственные представления о деликатности.

– Осип Савельич, ты меня не слышишь, что ли?!.

Опять никакого ответа.

Тут Инна насторожилась – деликатность деликатностью, но странно, что он не отзывается.

– Осип Савельич?..

Чайник запел, мешая ей слушать тишину «казенного дома». Метель ломилась в окна и терлась о стены, а больше ничего не было слышно, и Инна осторожно пошла по коридору, касаясь стены холодной ладонью. Шероховатость лиственницы была привычной и приятной.

– Эй! Кто тут есть?

Никого быть не могло. Поднявшись на крыльцо, она открыла дверь своим ключом – со второй попытки – и помнила это совершенно точно.

Кругом охрана, усиленная, в связи со смертью Мухина, в несчетное количество раз. Никакой террорист, разбойник или бандит не проберется за кордоны. Никого здесь не может быть.

На первом этаже гостиная, кабинет, ванная и кухня, из которой она только что вышла. На втором две спальни, еще одна ванная и выход на балкон, откуда открывался Енисей – в ледяных торосах и языках жесткого снега. К весне балкон заметало снегом почти по самые окна.

Пальцы зацепились за выключатель, и Инна зажгла свет – просто так, для собственного успокоения.

Опять послышалось какое-то шевеление. Ей показалось, что звук исходит из кабинета, из-за раздвижных двустворчатых дверей, которые сейчас были закрыты.

Инна замерла.

Она никогда не закрывала двери кабина – все ей казалось, что душно, что она не услышит звонок телефона, который стоял на столике в гостиной, что…

– Осип Савельич, это ты там засел?..

И, сильно толкнув, распахнула двери.

Неясная тень скользнула перед глазами, Инна ахнула, кровь фонтаном взметнулась к голове и ударила в мозг.

– Кто здесь, черт возьми?!

– Инна Васильевна… я Наташа. Я… тут убираюсь.

Наконец-то она разглядела – худенькая девчушка в фартуке и сером форменном платье. В руках электрический шнур. Шнур – Инна проводила глазами – вел к пылесосу. Она посмотрела на пылесос и вновь вернулась к девчушкиной физиономии.

– Вы кто? Что вам тут надо?

Голос звучал отрывисто – все-таки она сильно струсила. На крыльце топал ногами Осип, сбивал снег с ботинок.

– Я горничная, – пропищала девчушка. – Я… пылесосить хотела.

– Как вы сюда попали?! Где Аделаида Петровна?!

– Она сегодня… выходная. А я… в дверь вошла, как… как всегда.

– Неправда, – оборвала Инна, – что значит «всегда»? Я первый раз в жизни вас вижу!

– Ну конечно, – растерянно забормотала девчушка, – я еще только неделю работаю, и меня сегодня в первый раз к вам направили… Вот ключи дали… я убираюсь. На втором этаже я уже… а тут только собралась пылесосить, как вы пришли и…

– И что?

– Я не успела… хотела предупредить, что я тут, но вы прошли, а когда вы дверь открывали, я не слыхала, пыль вытирала… вот туточки и тамочки… под столом.

– Тамочки под столом, – повторила Инна.

– Инна Васильевна, – негромко позвал из прихожей Осип, – ты одна или не одна?

– У нас новая горничная, – объявила Инна во весь голос, чтобы Осип услышал. – Я с ней разговариваю.

Что-то все время казалось ей странным, хотя девчушка была мила и вполне натурально оправдывалась, да еще как-то так, что очень хотелось верить, утешать ее, просить извинения за слишком резкий тон и даже гладить по голове.

Что такого странного? Ничего странного вроде бы нет.

Девчушка пошевелилась, моргнула и снова уставилась Инне в лицо умоляющими и правдивыми «до ужаса» глазами. Шнур от пылесоса она держала у груди, стискивала кулачки.

– Извините меня, – все-таки сказала Инна, – продолжайте, пожалуйста.

И вышла из кабинета, но двери закрывать не стала.

Осип из прихожей кивнул вопросительно, снизу вверх. Инна в ответ пожала плечами.

– Ты чай будешь, Осип Савельич? – спросила недовольно.

От чая Осип отказался.

– Тогда езжай домой, а часам к девяти я тебя жду. Нет, к половине десятого.

Осип пробормотал что-то невнятное в том смысле, что чего это его домой отправляют, нечего ему там делать, телевизор, что ли, смотреть, он лучше тут!.. И как это Инна Васильна на губернаторскую дачу попадет, если он, Осип, телевизор смотреть поедет?!

8
{"b":"35536","o":1}