ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Я вас знаю?

– Нет. – Кидди покачал головой, словно попытался стряхнуть мутный, но цепкий взгляд незнакомки, пытающейся разглядеть глаза Кидди под непроницаемыми очками.

– Значит, ошиблась, – почти покорно согласилась она.

– Что это? – спросил Кидди. – Почему они играют беззвучно?

– Закон. – Она вновь отвернулась. – Закон о тишине. Уже лет пять, как принят. Вы, вероятно, приезжий. Никто не имеет права загрязнять акустическую среду. Все звуки должны быть естественными. Музыка к их числу не относится. Если хотите послушать музыку, активируйте режим приема на чиппере.

Не оборачиваясь к Кидди и не глядя на него, женщина протянула узкую руку и коснулась его браслета, и в то же мгновение Кидди услышал музыку. Она тоже оказалась древней, похожей на улочки и цветущие деревья в гордящемся собственной старомодностью городе художников и музыкантов. Похожей на город за океаном, в котором Моника встречалась с Сиф, чтобы выпросить у нее волоконца утвердителя и уничтожить жизнь собственного любовника. Нет, это слушать он не в состоянии. Теперь понятно, что изменилось в городе за восемь лет. Он замолчал.

Она внезапно пошла за ним следом.

– И все-таки вы кажетесь мне знакомым. Я могу попросить вас снять очки?

– Нет. – Кидди ускорил шаги.

– Подождите. – Она начала отставать.

– Нет, – почти крикнул Кидди и поспешил к дверям, возле которых толкалось с десяток любопытных и прохаживался толстый охранник с импульсником на поясе. Вихрь световой рекламы над проходом сузился в огненную полосу и сложился в выпуклые слова: «Компрессия – демонстрационный зал».

50

Они летели до Осло шесть часов в тишине в огромном транслайнере. Сиф отказалась смотреть каналы. Кидди предлагал пройти в ресторанчик, но Сиф только мотала головой и прижималась к нему спиной, не отрывая взгляд от окна, за которым тянулась словно застеленная серым плащом гладь Атлантики. В салонах было тепло, но Кидди чувствовал, что Сиф дрожит.

– Ты не заболела? – спросил он, щекоча ее ухо губами.

– Не знаю. – Она поежилась и еще теснее прижалась к Кидди. – Вряд ли. Хотя, что называть болезнью. Расскажи мне о своей маме.

– А ты мне расскажешь о своей? – спросил Кидди.

– Я о ней почти ничего не знаю. – Она говорила не оборачиваясь. – А то, что знаю, тебе лучше не знать.

– Я о своей матери тоже знаю мало, – Кидди крепче обнял Сиф, почувствовал ладоныо под шерстяной курткой грудь. – Она была красивая.

– Ты похож на нее?

– Да, но она была красивая, – Кидди задумался на мгновение. – У меня отцовский подбородок, он смягчает черты, лишает их твердости. В лице матери была только твердость. Твердость, сплавленная с красотой.

– Как они познакомились с отцом?

– Как обычно. – Кидди попробовал пожать плечами и почувствовал на ладони ее сосок. – Насколько я понял: учились в одно время в технической академии. Они оба из отказных детей.

– Что это значит?

– Это значит, что их собственные родители временно отказались от части родительских прав в пользу государства, конкретно – попечительского совета учебного заведения. Так бывало в прошлом, когда родители иногда оказывались больше исследователями, чем родителями. Особенно когда они отправлялись куда-нибудь на несколько лет. Проходили годы, они возвращались, и дети переставали быть отказными. Родители отца и матери – не вернулись.

– Плохо. – Она прошептала это слово негромко, но сразу после этого рассмеялась. – Билл часто повторял мне, что жить нужно очень аккуратно. Нужно беречь себя. Кстати, ничего не знать о будущем и не пытаться его предвидеть – входит в аккуратность, а сам-то, когда мы добрались до башни, помнишь, о чем спрашивал? О будущем… Знает ведь, что все равно ничего ему не скажу… Хотя, почему нет? Не знаю. С одной стороны, все управляется волей. С другой – равнодействующая множества волевых усилий – это уже обстоятельства, и, чтобы их изменить, одной воли уже не хватит. Билл считает, что над человеком довлеет рок. У каждого свой. Это как печать, отметина.

– Как у тебя на руке? – спросил Кидди.

– Можно сказать так. – Она продолжала смотреть в окно. – Хотя у меня на руке это… я сделала сама. Рок – это другое. Только нужно понять, что рок – это не предназначение. Рок – это обреченность. Предназначение ни от чего не зависит, только от тебя, а рок снаружи. Нои изнутри. Изнутри как что-то чужое, ненароком проглоченное. Или внедренное при рождении… Чаще всего именно так. Он диктуется чем-то, что есть в тебе уже в момент рождения, твоими родителями, их родителями, их поступками и их бездействием. Билл считает, что рок трудно пресечь, но легко накликать на себя и своих потомков новый рок или усугубить старый.

– Билл для тебя много значит? – спросил Кидди.

– Много. – Она откинула голову, уперлась затылком Кидди в скулу, закрыла глаза. – Но я значу для него еще больше. Ты помнишь свою мать?

– Смутно. – Кидди зажмурился. – Помню руки, голос, но лицо… Впрочем, память о ее лице сливается с ее портретами, видео. Еще помню какую-то боль. Внутри, в груди. Ощущение боли. Так, словно она была в воздухе. Матери уже не было, а боль все еще оставалась. Я еще задумался о боли, когда Билл говорил об этом дурацком чувстве бездны. Так бы посмеялся, но это шоу от Билла, этот сон, особенно первый, когда то, чужое, солнце начало меня поджаривать, меня слегка встряхнуло. Тут поневоле прислушаешься. Вот и вспомнил боль. С детства было такое ощущение, будто петля поперек груди захлестнула и тянет куда-то в сторону, веревка дрожит от напряжения, я упрямо иду вперед, а она утягивает меня в сторону. Это не сон, снов я вовсе не видел никогда, это так… на коже и в груди. Но со здоровьем все в порядке всегда было, боль из головы шла. Видно, смерть матери просто так не минула меня.

– Как ты узнал о ней?

– Не помню. – Кидди задумался. – Мать часто улетала. Я месяцами ее не видел. Я был в пансионате, где нас готовили к поступлению в колледж. Меня вызвал наставник, посадил на руки и сказал, что матери у меня больше нет. Я попытался вырваться, но у него руки были словно из армированного пластика. Я даже еще подумал, что наш наставник орг, тогда дети пугали друг друга оргами. Отревелся, оторался, чувствую, что его хватка ослабла, поднимаю глаза, а он сам сидит и плачет. А отца я увидел только через месяц и не узнал его. Он сразу в старика превратился.

– Ты говоришь, что она была геологом?

Сиф чуть повернула голову, но смотрела не на Кидди, а в глубь полупустого салона, в котором белокурый мальчишка лет пяти, пользуясь тем, что его мать или няня задремала, азартно перепрыгивал с кресла на кресло.

– Она занималась старыми разработками. Чистила Землю. Консервация шахт, карьеров, исследовала и затыкала скважины. Отец так мне говорил… когда она была еще жива. В тот год их команда проверяла буровые платформы в Северном море. Ну вот там это все и произошло. Там, куда мы летим. Программа уже была выполнена, группа ждала на базе нового назначения, а… мама села в купе и разбилась.

– И все, – вздохнула Сиф.

– И все, – согласился Кидди. – Когда отец напивался, он первое время пытался пить, но это ему не помогало, так что пить он в итоге не стал, но когда напивался, то всегда объяснял мне, что ее смерть была мгновенной, боли она не почувствовала. У меня так и отложилось в голове: «боли не почувствовала».

– Это хорошо, – кивнула Сиф. – Хорошо, что не почувствовала. Скоро мы будем на месте?

– Нет. – Кидди закрыл глаза. – Еще долго.

Тогда, говоря «долго», он представлял весь путь, но потом ему хотелось, чтобы он был еще дольше. Чтобы он был бесконечным или дольше именно на тот час или полчаса, которые могли бы помочь ему почувствовать то, что должно произойти, и предотвратить это.

Транслайнер приводнился у набережной. Небо было затянуто тучами, и город показался Кидди таким же серым, каким было небо. Платформа донесла пассажиров к пристани, на которой недолгая дорожная общность распалась на случайно оказавшихся вместе людей. Большая их часть поспешила к парковке, остальные поплелись в гору в сторону мрачного здания красно-коричневого цвета, за которым высились шпили двух башен.

55
{"b":"357","o":1}