A
A
1
2
3
...
41
42
43
...
64

— Годится. Дальше я сама. Отдохни.

Он отошел к краю поляны, в тень, сел под березой и стал наблюдать, как Лиза-дубль ворожит над ямкой, укладывая в нее дрова и что-то, похоже, напевая едва слышно — во всяком случае, губы девушки шевелились. А может быть, она просто разговаривала с сухими ветками, с землей, с травами… с нее станется, подумал он. Она такая.

Но вот начался и следующий этап действа. Лиза-дубль выпрямилась и махнула рукой:

— Иди сюда!

Он лениво выбрался из-под березы и подошел к ней.

— Ну, что я должен делать?

— Сядь с той стороны, чтобы твоя тень падала в костер. Устройся как можно удобнее, тело не должно мешать работе ума.

— А дальше что?

— А дальше уйди в себя, сосредоточься на собственном уме, на его внутренних процессах… старайся замечать малейшее движение мысли… и одновременно представляй, как твоя тень отрывается от тебя, как она корчится в огне, сгорая…

— Елизавета Вторая, тайная огнепоклонница, проповедует забытую мудрость?

— Для чего и мудрость, если ее не проповедовать? — спокойно ответила Лиза-дубль.

Он пожал плечами и на указанном месте уселся по-турецки… его тело как-то само собой приняло эту позу, словно она была ему знакома и привычна……а может быть, он и в самом деле был турком… у всякого человека есть национальность, наверное, и у него есть… какая-нибудь… но если он знает о себе, что он существует — через мысль и слово — то нужно ли ему другое знание?… Липкий тягучий дождь полз с неба на землю, пытаясь прикинуться невинной летней моросью, но обман не удался… — Кто ты? — спросил его прохожий без лица. Он не смог ответить. Даже его временное имя залипло где-то в уголке памяти, посыпанное пылью и крошками пересохшего бытия, и отковырнуть его не удалось… он думал всем телом, от макушки до ногтей на пальцах ног, но имя не возвращалось… иногда его подмышки рождали внезапные образы и звуки… иногда от усиленных раздумий сводило судорогой берда и ягодицы… три слова — отречение, преображение, самоотречение — пытались слиться воедино, чтобы породить новый смысл, но барьер буквенного несоответствия стоял между ними, и белая тень сути танцевала на угольно-черной стене непонимания… он ощутил порочность линейного мышления, и тут же отрекся от него… мысль циркулярная или взрывная скорее может привести к концу неведения… но какая часть тела способна мыслить столь нетривиально? Пятки отчаянно чесались, пытаясь оторваться от приземленных словесных штампов, спина свербела, ища новое в смысле лингвистическом и общечеловеческом… а его собственная черная тень горела в алом и золотом костре, хрипя и выплевывая проклятия… он потерял тело, но тень продолжала умирать… он пропускал сквозь себя свет солнца, но кристальную чистоту его структуры не задевали бушующие вокруг водовороты энергий… а тень продолжала умирать, тень несуществующего тела… На него пролилась жара… не та, что плавит асфальт, и не та, что сушит горло и обжигает легкие… и не та, на которой можно зажарить части детородных органов… это была жидкая жара, густая, концентрированная, вязкая, растворяющая решетку кристалла, его внутреннюю клетку… и кристалл растекся, но не погиб, а стал зеркалом… и каждая его мысль тут же начала рождать долго не гаснущее эхо, а он изо всех сил старался стереть все внешние отзвуки своего растерявшегося «я», и ему это удалось… наступило молчание, эхо угасло и тень наконец умерла…

Он сфокусировал взгляд на том, что маячило прямо перед ним. Но это оказалась всего лишь белая кошка с нелепым, словно приклеенным черным хвостом. Мадам Софья Львовна. Любимица невероятной старухи. Единственное существо, до конца понимающее безумную Настасью.

И все.

— Я ничего не вспомнил, — сказал он, не видя Лизу-дубль, но не сомневаясь, что будет услышан.

— Не так сразу. Наберись терпения, — ответила Елизавета Вторая, возникая рядом с мадам Софьей Львовной. — Поехали дальше.

Она помогла ему встать — оказалось, что ноги у него настолько затекли, что он не в состоянии был использовать их по назначению. Острая колющая боль, показатель возобновления тока крови, заставила его вскрикнуть, но через минуту он уже зашагал к синему чудищу, опираясь на плечо Елизаветы Второй. И вдруг ему показалось, что они идут следом за тенью навозного жука…

Он вздрогнул и остановился.

— Что? — шепотом спросила Лиза-дубль.

— Там, впереди… тень скарабея…

Глава третья

— Я думаю, это начало воспоминаний, — уверенно говорила Елизавета Вторая, выводя синий танк на дорогу. — Главное — не спеши и тщательно анализируй все образы, какие только будут возникать в твоем сознании.

— Но при чем тут навозный жук?

— А до сих пор он ни разу не вторгался в твои мысли? Я имею в виду, после пробуждения?

— Вообще-то было…

— Ну вот. Значит, в нем есть какой-то смысл. — Что-то послышалось ему в тоне Лизы-дубль… она вроде бы хотела кое-что напомнить, намекнуть на нечто… определяющее? Нет, он не понял, что крылось в глубине интонации Елизаветы Второй. И спросил:

— Нам долго еще ехать?

Лиза— дубль посмотрела направо, налево, вперед -и ответила:

— Еще часа два.

— Погоди-ка, — озадачился он, — ты говорила — всей дороги пара часов, а мы уже сколько едем?

— Да мы пока что и с места не стронулись, — фыркнула Лиза-дубль. — И не забывай об остановке.

Он надолго замолчал, перебирая в памяти все происшедшее с ним в новой жизни и пытаясь отыскать в немногих событиях ключ или хотя бы отмычку, а то и ломик… он готов был вторгнуться в собственное прошлое беззаконно, разнеся в щепки запертую дверь, и наплевать на последствия… но ничего подходящего под мысль не подворачивалось. Елизавета Вторая тихонько напевала: «Есаул, есаул, ты оставил страну, и твой конь под седлом чужака…» Мелодия была симпатичной, но удивительно прилипчивой, и через минуту в голове Максима тоже завертелось беспрерывное: «Пристрелить не поднялась рука… и твой конь под седлом чужака…» Он рассерженно потер лоб, стремясь избавиться от затягивающей ум серой паутины квасного патриотизма, который пропитывал песенку от и до, и наконец сказал:

— Слушай, ты не могла бы сменить пластинку?

— Конечно, — с охотой откликнулась Елизавета Вторая. — Как тебе вот это?

И она во весь голос взвыла: «Москва! Златые купола! Москва! Звонят колокола! Москва! На золоте икон проходит летопись времен!» — и тут же расхохоталась, склонившись к рулю, а сзади, из горы дорожных мелочей, раздался истошный вопль мадам Софьи Львовны: «Маа-а!»

— О! — теперь и Максим расхохотался. — Смотри, до чего кошку довела! И она тоже запела! Заразилась!

— Немудрено, — отсмеявшись, сказала Лиза-дубль. — Такое уж как прилипнет, так ничем не отдерешь. Ой…

Синее чудище резко вильнуло в сторону и замерло точно поперек дороги, ткнувшись носом в высокую траву на обочине, потому что прямо перед ним невесть откуда взялся мужичонка в ватнике, защитного цвета галифе и резиновых сапогах, с огромным лубяным коробом за спиной. Голову мужичонки украшала гигантская клетчатая кепка-блин. Мужичонка поднял руку, голосуя. Елизавета Вторая чертыхнулась сквозь зубы и по пояс высунулась в окно, яростно таращась на коробейника.

— Тебе что, жить надоело, чучело?

— Да мне бы вот до Клюквенки добраться, — писклявым голосом пробормотал мужичонка, — ногу я зашиб, понимаешь, не дойти!

Лиза— дубль резко распахнула дверцу и выскочила наружу, едва не скатившись в сырую придорожную канаву. Она приблизилась к мужичонке и уставилась на него сверху вниз -росту в коробейнике оказалось чуть больше метра.

— Зачем же ты на дорогу вылез, балбес? — ровным тоном спросила девушка. — А если бы я не успела затормозить?

Мужичонка усмехнулся.

— А если бы ты мимо проехала? Мне тогда чего же, ночевать тут?

Лиза— дубль глубоко вздохнула, приводя в равновесие разбушевавшиеся внутренние энергии, и сказала:

— В машине все равно места нет. Загружено под завязку.

— А подвинуть можно, — ухмыльнулся мужичонка, снимая клетчатую кепку армянского покроя и запихивая ее за пазуху. Максим, уже опомнившийся от испуга, уперся взглядом в лицо аборигена. Странное и непонятное лицо. Собственно, лицо как таковое и рассмотреть-то было невозможно, его плотно опутали второстепенные детали: необычайно густые сивые брови, пышные встопорщенные усы, почему-то светло-каштановые, растрепанная до невозможности окладистая борода — абсолютно седая… и при этом на голове мужичонки красовалась огромная копна черных волос, явно крашеных, и чуть вьющиеся космы, в которых застряло несколько хвоинок, свисали на лоб. Так что на виду, собственно, оставался лишь длинный горбатый нос, то ли загорелый дочерна, то ли, если судить по скрывшемуся под ватником головному убору, от роду такой смуглявый. Ну и ну, подумал Максим, вот еще чудо света… интересно, у них в Клюквенке много таких? Он представил себе деревеньку, сплошь населенную подобными существами, и чуть не лопнул со смеху.

42
{"b":"36","o":1}