ЛитМир - Электронная Библиотека

С тех пор жизнь моя изменилась. Она и так была ничего, а теперь стала вообще о-го-го! Просыпаюсь в десять утра, поболтался, обед, после обеда сон, потом выход в город.

И вот зазывает меня к себе доктор и говорит: «Серега, выручи. Ты же умный, из Питера, это я местный, а жена у меня из средней полосы. Придумай что-нибудь. У нас начальник политотдела все квартиры для своей замполитской сволочи захапал, а я уже пять лет в очереди на жилье первый, помоги. Поможешь квартиру получить – за мной не заржавеет».

Я ему говорю: «Так я же курсант» – «Ну и что, что курсант, но ты же умный и комбриг у тебя знакомый» – говорит он.

И тогда я подумал: ну умный я, ну!

С этим нельзя не согласиться. Я так внимательно на себя посмотрел в зеркало: действительно, хотя вот на подбородке какая-то невыразительная точка… но…нет… им… показалась.

Точно! Умный. И не просто умный – умнейший.

Я бы еще добавил: и справедливый, а лучше – и справедливейший. Да!

Так что – ждите!

Пошел я в штаб – благо что комбриг у меня, получается, знакомый и вообще, как полагают, друг отца, и раздобыл там адрес этого негодяя начпо, потом я сел за машинку и одним пальцем напечатал одну тысячу объявлений: «Сдается квартира, полностью или покомнатно. Звонить в любое время. Спросить Гришу» – так этого урода звали.

А надо знать, что такое Владивосток в те времена: там люди годами голые спали семьями на кораблях и где угодно.

И потому я нанял под будущий спирт человек двадцать, и они мне в одно мгновение все это наклеили на все заборы и столбы города Владивостока с помощью замечательного японского неотрываемого клея.

И настала для начпо настоящая жизнь, а то он думал, что светлое будущее не за горами. Звонили ему и днем и ночью, звонили по двести раз, просили, угрожали, умоляли. Соблазняли его деньгами и тем, что «они сейчас придут».

Он сопротивлялся сперва, а потом сдался, собрал всех, всех офицеров бригады, сказал, что он осознал какое он дерьмо и теперь все будет по справедливости, как у Христа записано, только бумажки снимите.

И доктору моему в тот же день квартиру дали, а он мне, на радостях, шесть литров спирта притащил, которые я тут же и раздал.

По справедливости.

А потом у меня на душе вдруг так хорошо стало, так здорово, так уютно, и я подумал: «Вот ведь сила какая у печатного слова!»

ЛЮБЛЮ ОТЧИЗНУ

Я даже не знаю – хочется, знаете ли, иногда что-нибудь наделать такое, а лучше, совершить и чтоб совершенно бескорыстно, для страны, а лучше для родного Отечества.

И я очень хорошо понимаю адмирала Всеволода Ивановича Дранкуля, бывшего начальника технического управления, который сперва воровал безо всякого чувства хотя бы реальности, а потом, когда его взяли за хибот и посадили на восемь незабываемых лет, все осознал и проникся настоящей любовью к вышеназванному Отечеству.

А посадили его не за те эшелоны разнообразного добра, которое в жизни никто не считал и не проверял, куда его с флота развернули, а за тот незначительный дизель-генератор, который он подарил своей малой Родине – небольшому сельскому хозяйству, утонувшему в безбрежной степи, за что его приревновало другое сельское хозяйство, соседнее, которое и заложило его по всем статьям в следующих выражениях: «А вот некоторым дизеля дарят, в то время как другие надрываются!» – ну, как после этого его было не посадить?

Тем более, что там еще имелся музей «имени меня», где портрет адмирала Дракуль в полный рост и прочие военные детали.

Посадили. Приехали, отобрали дизель и нашли здесь же неподалеку его дачу, где в подвале оказалась закопана цистерна со спиртом, увешанная датчиками и приборами автоматической подачи жидкости наверх, с помощью сжатого воздуха, для чего и компрессор имелся, работающий от совершенно невзрачного постороннего дизель-генератора, топливо для которого хранилось в отдельной цистерне, снабженной датчиками температуры и давления, срабатывающими автоматически по превышении параметров, для чего и приборы автоматики располагались в непосредственной близости, рассчитанные на сеть 220 вольт 400 герц, которая запитывалась от обычной сети, но через небольшие преобразователи. Там еще много-много было всяких чудес.

Ему на суде дали последнее слово, а он встал и сказал: «Люблю Отчизну!»

Вот тут я его понимаю.

Я в самом начале об этом говорил.

СТРАХ

– Я туда больше не пойду – зашкаливает.

Мой мичман вошел на пост с этими словами и стал снимать с себя нейтронные датчики. В глаза не смотрит. Все в пол.

А мне хочется, чтоб он мне в глаза посмотрел.

Хотя, нет, не хочется. И так ясно, что боится. Не интересно, когда человек трусит.

А вот какая зараза придумала на семидесяти процентов обоими бортами картограмму гамма-нейтронных полей снимать – вот это интересно. Я б ему… яйца, от любопытности, всенепременнейше отвернул.

– Хорошо. Клади все, я схожу.

Пойду сам. Наверное, это бравада. Мол, мичман за деньги, а мы – за идею.

«Один рентген – это два ноль восемь на десять в девятой пар ионов в одном кубическом сантиметре».

В одном кубическом сантиметре воздуха или вещества.

Излучение опасно тем, что частицы пронзают тело и оставляют в клетках свободные химические радикалы. И все это превращается потом в перекись водорода.

Одна молекула этой дряни на миллион молекул воды означает смерть клетки.

Об этом приятно думать перед походом в реакторный отсек.

У нас два реактора, две выгородки и по тридцать восемь точек замера в каждой. Если не халтурить – на час работы.

На семидесяти процентов обоими бортами мы уже три часа – повезло, это такая, значит, нам задача поставлена.

Проход через седьмой я уже запретил. Чем меньше людей шляется сейчас в проходе реакторного, тем лучше. Зона старая, биологическая защита разболтана – одни прострелы. Стрелки пляшут. Иногда не хватает диапазона. Возьмем с собой приборы на гамма-излучение и нейтроны. Сейчас я этой чушью увешаюсь.

Надо посидеть пять минут с закрытыми глазами, представить, как пойдем и куда.

Перед входом в отсек надо постоять, послушать. Иногда что-то делать до смерти не хочется. Тогда внимай своему внутреннему голосу и не делай. Он не дурак, плохого не посоветует. И главное не волноваться. От собственного волнения собственные приборы могут сойти с ума. Реагируют они вдруг на человеческое волнение.

А чтоб не волноваться – глубокий вдох. И снова.

И выдох.

И еще я воздух нюхаю. Меня тут прозвали Носом. Химик-Нос. Ха!.. Сволочи…

Центральный, чуть где гарью запахнет, приказывает: «Химику занюхать!» – и никто не шутит. Какие тут шутки. Нос у меня хороший.

Я несколько раз перед входом в отсек вдохну-выдохну, провентилирую хорошенько легкие – и вперед.

Входить приходится несколько раз – нос быстро забивается. Поэтому не дышим, пока к подозрительным механизмам не подойдем. Они перегреваются – вот и пахнут.

И еще я по звуку чую, какой агрегат плохо работает.

И еще… я даже не знаю почему… постоять рядом надо – ничего не тревожит?

Или посидеть, не спеша, привалившись.

Спешат только убогие.

Заранее включаем сразу два прибора. На гамма и на промежуточные нейтроны. Пробегаем по всем точкам, потом подсоединяем датчик на быстрые – и еще раз пробежались. Так снимать показания гораздо быстрее. Тепловые можно не замерять – их никогда не бывает.

Сперва в одной выгородке – потом в другой.

Когда я так брожу, у пульта всегда челюсть отвисает. Вот и весь кураж. Дозиметры надо нацепить. Они, понятно, погоду на Марсе покажут, но – на всякий случай.

Чего еще? Все, вроде…

Пошел.

ВСТРЕЧА

Кот шел по улице. Он шел походкой ветерана гладиатора, только что удалившегося на покой. Это был громадный кот, и движения его не отличались излишней пластикой. Видел я его с двадцати метров, но и с этого расстояния были заметны жуткие шрамы на его физиономии. Одно ухо у него было надломано и производило впечатление кепки, сдвинутой вбок, хвост – ополовинен. Выражение морды говорило о том, что все в этом мире он уже видел и в необходимости многого сильно сомневается.

8
{"b":"360","o":1}