Содержание  
A
A
1
2
3
...
19
20
21
...
90

Полковник Стирлинг был возмущен телеграммой до глубины души, но… под ней стояла такая подпись, что приходилось повиноваться…

К Петрову в номер отеля неожиданно явился английский офицер, отрекомендовавшийся капитаном Стэнли (это был не тот капитан с квадратным лицом, а совсем другой, весьма приятный и любезный). Обращаясь к Петрову, он с самой очаровательной улыбкой сказал:

– Легковая машина к вашим услугам, сэр. Когда прикажете ее подать?

– Да хоть сейчас! – радостно воскликнул Степан.

– Пожалуйста, сэр, – вежливо поклонился капитан и затем, чуть помедлив, прибавил, глядя на часы:– Только разрешите мне, как местному человеку, дать вам совет. Вы, конечно, можете его принять или не принять – это ваше дело… Так вот… Сейчас одиннадцать утра. Езды от Иерусалима до Каира восемь-девять часов. Если вы выедете в двенадцать часов, то большую часть пути должны будете проделать в самую жаркую пору дня. Это очень утомительно, особенно в Синайской пустыне, которую вам надо пересечь. К тому же с вами едут дамы… – Говоря это, капитан бросил сочувственный взгляд в сторону Тани и Люсиль. – Если позволите, – закончил он, – я рекомендовал бы вам отправиться завтра рано утром по холодку.

Петров вопросительно посмотрел на Таню. Таня сказала по-русски:

– Лучше завтра в пять часов утра.

Капитан Стэнли был прав: дорога от Иерусалима до Каира, даже в первой половине дня, оказалась очень тяжелой.

Несмотря на ноябрь, на небе не было ни облачка. Высоко, в бездонной глубине, сверкало яркое и жестокое солнце. Его светлые лучи пронзали воздух, как огненные стрелы, а земля жгла ноги даже через толстые подошвы обуви.

В полдень температура поднялась до 50 градусов по Цельсию.

Сначала дорога шла по южной части Палестины. Эта своеобразная страна после первых же весенних дождей сплошь покрывается свежей, густой, высокой травой. Но свирепое солнце быстро превращает зеленую степь в пустыню. Сейчас, глубокой осенью, здесь было царство горячей смерти.

Вторая половина пути лежала через Синайскую пустыню, в которую машина вступила, миновав южную границу Палестины. Здесь солнце было еще беспощаднее, воздух еще раскаленнее, а земля еще горячей. Ровный желтый песок стлался во все стороны, вплоть до далекого, млеющего в легкой дымке горизонта. Лишь узкая лента автомобильного шоссе вилась, как черная змея, без конца и начала.

Машина неслась вперед, но пассажиры с каждым часом чувствовали себя все хуже. Металлическая обшивка автомобиля раскалилась. Несмотря на открытые окна, внутри было томительно жарко и душно. Захваченные из Иерусалима бутылки со льдом не помогали – лед превратился почти в кипяток. Трудно было дышать, перед глазами ходили красные круги, а мозг, казалось, расплавлялся.

Особенно страдала от жары Таня. Она полулежала в углу на заднем сиденье, закрыв глаза и положив на лоб мокрую тряпку. Но это не спасало. Все тело было охвачено болезненной странной истомой.

Люсиль тоже чувствовала себя плохо – она вся побагровела и полудремала от изнеможения.

Раза два машина останавливалась: надо было дать отдохнуть шоферу (хотя Потапов его и подменял); надо было хоть немного подкрепиться.

Только когда въехали в зону Суэцкого канала, стало несколько легче. Откуда-то потянуло ветерком и свежестью.

В Измаилии, на канале, Таня совсем пришла в себя, а Люсиль, поняв, что приближается к дому, сразу оживилась и повеселела.

Еще немного – и в туманной дали вырисовались величественные очертания пирамиды Хеопса. Девочка радостно захлопала в ладоши. Теперь она вся превратилась в ожидание – нетерпеливое, напряженное.

Но вот показался город – здания, башни, минареты…

– Скорей! Скорей! – подгоняла Люсиль шофера.

Замелькали улицы, дома, магазины, деревья, машины, пешеходы… Под колесами прогремел мост, и, наконец, автомобиль остановился около железной решетки цветущего сада, в глубине которого виднелся особняк европейского типа.

Люсиль стремительно выскочила из машины и с громким криком: «Мама! Мама!» – бросилась в сад. Степан и Таня последовали за ней. Потапов решил остаться в автомобиле.

Навстречу Петровым по широкой аллее быстро шла, почти бежала, молодая женщина в белом платье. Она что-то кричала и протягивала руки к Люсиль. Повиснув на шее у матери, девочка долго и нежно целовала ее. Петровы стояли чуть поодаль, чтобы не мешать этой встрече.

Миссис Маклин была очень хороша – настоящая южная красавица. Пышные черные волосы, продолговатое, чуть смуглое лицо, черные стрелки густых выгнутых ресниц, из-под которых ярко блестели большие темно-карие глаза. Высокий гребень в волосах придавал ей сходство с испанкой. Белое платье мягко облегало стройную фигуру. Женщине можно было дать лет тридцать.

Когда первый порыв радости прошел, Люсиль бросилась к Петровым и, схватив Таню за руку, потащила ее к матери.

– Мама! Мама! Вот это Танья! – звонко кричала девочка. И, вспомнив о Степане, прибавила уже тише: – А это ее муж…

Миссис Маклин подошла к Петровым и, приветливо улыбаясь, сказала:

– Миссис и мистер Петровы… Не так ли?

– Совершенно верно, – ответила Таня, пожимая ей руку.

– Просто не знаю, как вас благодарить за дочку..– И она нежно погладила волосы Люсиль. – Впрочем, что же мы тут стоим? Пойдемте в дом! Выпьем по чашке кофе…

– Благодарим за любезное приглашение, – сказал Степан, – но, с вашего позволения, мы сделаем это несколько позже. Мы решили прежде всего завезти Люсиль домой, а сейчас нам нужно срочно отправиться в штаб для устройства своих дел.

– Ах, как жаль! – огорченно воскликнула миссис Маклин. – Но в таком случае я беру с вас обещание, что вы приедете к, нам сегодня в восемь часов вечера на обед. Приходите, конечно, все трое – ведь вас, кажется, трое?.. Будет и мой муж. Он сейчас на службе.

Степан и Таня молча поклонились и, простившись с миссис Маклин и ее дочерью, вышли из сада.

Глава пятая

ТРЕВОГИ АНГЛИЧАН В КАИРЕ

Полковник Мекензи был сильно не в духе: ночью ему снилось, что немцы разбомбили его загородный дом под Лондоном; за утренним завтраком ему подали подгоревший бекон; по дороге на службу путь преградил караван осликов, что полковник считал плохой приметой. Но самое главное было не в этом. Самое главное было в том, что вот уже много дней и недель полковник ощущал нечто похожее на постоянную, тоскливо ноющую зубную боль. Бывали, конечно, моменты, когда важный деловой разговор, или срочное распоряжение начальства, или какое-нибудь письмо отвлекали внимание полковника, он забывал о своей боли и вновь чувствовал себя здоровым человеком. Но момент возбуждения проходил, и боль опять возвращалась. И странно: имя боли было «Сталинград».

Полковник Мекензи не мог бы точно припомнить, как и когда к нему пришла эта болезнь. Она подкрадывалась потихоньку, неслышно, незаметно. В начале второй мировой войны – полковник служил тогда в военном министерстве в Лондоне – он относился к Советскому Союзу не только равнодушно, но даже неприязненно. Во время советско-финляндской кампании 1939–1940 годов Мекензи открыто поддерживал планы англо-французского похода в «помощь» Финляндии. После нападения Германии на СССР полковник Мекензи не без злорадства говорил: «Так русским и надо! Что посеяли, то и пожали». И тут же добавлял крылатую фразу: «Немцы пройдут сквозь Россию, как нож проходит сквозь масло, и максимум через три месяца от России ничего не останется». Кстати сказать, взгляд этот был очень популярен тогда в английском военном министерстве.

Скрепя сердце полковник Мекензи примирился с антигитлеровским военным союзом Англии и СССР. Однако он считал, что это не более как тактический трюк, имеющий целью хоть на короткий срок оттянуть германский удар по Британской империи.

Когда же в дальнейшем оказалось, что Россия, несмотря на свои неудачи в первый период войны, пережила три месяца, потом шесть, потом девять месяцев и все еще продолжала сопротивляться, – полковник Мекензи стал думать: «Дело оборачивается лучше, чем мы ожидали. Немцы истощат свои силы и завязнут в России, а мы на этом хорошо заработаем. Война кончится английским или, в крайнем случае, англо-американским миром. За разбитые горшки будут платить Германия и Россия».

20
{"b":"371","o":1}