ЛитМир - Электронная Библиотека

Возле ворот царила обычная повседневная суета: кому-то нужно было войти, кому-то выйти, кто-то собирался въехать почти на белом коне, а кто-то выехать на здоровенной, слегка смахивающей на старинную карету повозке. Кто-то истошно вопил, призывая своего невесть куда запропавшего слугу, а кто-то призывал в свидетели Небеса, повествуя о том, что он, как честный человек, уже заплатил воротный сбор, причем за полгода вперед, и не понимает, по какому праву его вообще задерживают. У кого-то что-то украли, вора тут же поймали и принялись бить, но, как оказалось, это был не тот вор, а кто-то другой – впрочем, он и вообще был не вор, а подмастерье городского кузнеца, парень отнюдь не слабый – так что, опомнившись от первого потрясения, он сам вздул своих обидчиков. Причем гораздо основательней, чем они его. Стражи, перестав жевать усы, навели порядок, лениво отвесив по тощим задам скандалистов парочку ласковых шлепков алебардами плашмя.

В толпе сновали продавцы пирожков, разносчики напитков, торговцы сладостями, какие-то странные личности с бегающими глазами, которые торговали в розницу пальцами какого-то неведомого пророка; судя по их изобилию, пальцев у пророка было больше, чем волос на голове – и куда ему столько? Там и сям сновали юные прелестницы, предлагавшие людям с большими деньгами страстную любовь прямо на крепостной стене. Стену возле городских ворот, словно кариатида с перекошенной харей, подпирал местный городской пьяница; почему-то в каждом городе водится хоть один такой, и он обязательно стоит у городской стены, его даже стражи не трогают, бог весть почему. Это всегдашняя местная достопримечательность, навроде ратуши или городской площади.

Курт затесался в эту толпу сразу за телегой, на которой старательно визжали поросята, жалуясь на свою нелегкую поросячью жизнь, ибо, с их поросячьей точки зрения, кругом царило сплошное свинство. Телега продвигалась медленно. Вообще все двигалось медленно, потому что стражники вершили свой стражный труд не спеша, вначале пропуская тех, кто познатней, затем тех, кто побогаче, потом тех, кто погорластей, ну а потом и всех прочих. Курт подпадал под эту, самую последнюю категорию, даже визгливые поросята его обскакали, даром что не слезали с телеги. Он стоял, пыхтя и потея, под жарким солнцем, проклиная ленивых стражников, визгливых поросят, джанхарские заклятия по уменьшению веса, упрямство Мура и собственную неудачливость. Внучку Великого Магистра, из-за которой все стряслось, он не проклинал. Вот не получалось у него как следует на нее разозлиться. Не получалось, и все тут.

Наконец ворота приблизились настолько, что Курт смог разглядеть блестящие пуговицы на зеленых жилетках стражников. Он облегченно вздохнул, слушая, как мужичонка со всклокоченной бородкой, хозяин поросят, сноровисто отсчитывает звонкие медяки сиплому вислоусому стражнику. Если прямо сейчас не появится кто-нибудь высокородный…

Высокородных не появилось. Появилось нечто куда худшее – хотя сперва оно таковым и не показалось.

Это был гном. Зато какой гном! Несмотря на довольно жаркий день, гном был облачен в алый бархатный плащ с куньей опушкой, на груди его висела массивная золотая цепь, все пальцы были унизаны крупными перстнями, а на ногах красовались изумрудно-зеленые сафьяновые сапоги, так густо утыканные жемчугом, что сафьян из-под него едва просматривался.

Грубо оттолкнув Курта и смерив стражников надменным взглядом, гном шагнул в ворота. Курту очень хотелось дать ему подзатыльник, тем более что тянуться не требовалось, но конспирация есть конспирация, не может ведь нищий отвесить леща такому богатому и важному гному. Зато стражи всполошились. Уж они-то могли, даже обязаны были отвесить леща кому угодно, если он нарушал что-либо. А гном нарушал. Это было видно даже невооруженным глазом. А уж вооруженным!

– Эй, погоди, почтенный! – просипел один. – А как же воротный сбор?

Гном посмотрел на него с брезгливым удивлением и ткнул себя толстым, многократно окольцованным пальцем прямо в середину золотой цепи, где висела золотая же бляха, размером даже не с тарелку, а с доброе блюдо, вся усаженная самоцветами и расписанная рубинами. Проделав сие незамысловатое упражнение, гном собрался двинуться дальше.

– Гном-гном, – проворчал стражник, – а дурной, как гоблин. Эй, ты, гномблин! Куда прешь?! Воротный сбор плати, кому говорят!

На лице гнома брезгливое удивление сменилось презрением и даже отвращением. Он вздохнул и соблаговолил открыть рот.

– Ты что, читать не умеешь, тупая башка?! – рявкнул он на стражника.

Голосок у него оказался зычный и даже несколько утробный. Стражник аж вздрогнул.

– Мы-то как раз грамотные, – обиженно заявил он. – А некоторые даже про воротный сбор не разумеют. А кто хулиганить и орать будет, того можем и в холодную стащить. Не поглядим, что в золоте!

– А грамотный, так читай! – возгласил гном, вновь подняв свою бляху и стуча по ней пальцем.

– А ты мне чего свою блямбу в нос тычешь? – уперся стражник. – Нешто ж на ней что написано? Камушки на ней красивые, это да. А промеж них ровно курица плясала.

Гном от негодования аж задохнулся.

– Сам ты курица! – возопил он. – Этой памятной доской наш король Йоттен Войген Бриндолейн наградил меня за великое свершение! На ней лучший королевский каллиграф древними рунами зачарованной Гернаги начертал благодарное Королевское Слово! Которое, между прочим, гласит: «Отныне и вовеки носитель сего НЕ ОБЯЗАН!»

– Чего не обязан? – обалдело спросил стражник.

– Всего не обязан! – гордо заявил гном, выпятив бороду. – И всякие там сборы, подати и пошлины платить тоже не обязан!

– Так то у вас, у гномов, – попробовал вразумить его стражник. – А у нас тут людское царство – и законы другие.

– Законы – везде законы! – утробно сообщил гном. – Я вам не нищий простачок какой-нибудь! Нечего мне кайлом вертеть! Думаешь, я медяшками обвешался? Думаешь, доска фальшивая? Чистое золото! На вот, попробуй, куси! – И он ткнул свою бляху в лицо совсем обалдевшему стражнику.

– Что значит – куси?! – возмутился тот. – Что я тебе – собака?! Стану я всякие доски кусать, хоть бы и трижды памятные! Как же! Дожидайся! А раз такой богатый – тем более плати и весь сказ!

– Кто? Я?! – заверещал гном, донельзя оскорбленный отказом укусить доску. – Да я, если захочу, золото свое свиньям разбросаю! Пускай схрюкают! А тебе ни гроша не дам! Грабитель необразованный!

И гном, кипя от возмущения, повернул прочь от ворот, толкнув при этом Курта еще раз. Курт изнемогал. Он проклял проклятущего гнома уже столько раз, что приложи он к этому хоть каплю магической силы – у того бы уже спина задымилась, а памятная доска расплавилась.

Курт шагнул к воротам, чувствуя, как ручьи холодного пота сбегают по спине и шее. Он протянул все еще кипевшему от возмущения стражнику несколько медяков и свое «удостоверение личности» – грамотку из Брила, после чего низко поклонился, громко призвав благословение добрых Богов на головы не менее добрых стражников.

Тут-то оно и случилось. И на благословение добрых Богов было отнюдь не похоже. Как бывший Бог, Курт был в этом просто уверен. Увлекшись удержанием заклятия уменьшения веса, об уменьшении объема он попросту позабыл. Да и окольцованный гном заморочил ему голову не меньше, чем стражникам. Поэтому заклятие уменьшения объема вырвалось из цепких объятий его мозга и куда-то ускакало. А лежащие в заплечном мешке артефакты решили последовать его примеру. Завязки мешка треснули и наружу, как тесто из квашни, поперло все, что в нем лежало.

– Ой-ой-ой-ой! – испуганно взвыл стражник, отскакивая в сторону.

– Ну все, – кратко прокомментировал Мур. – Теперь что-то будет.

– Это что еще за пакость?! – грозно вопросил начальник стражи, ибо бутылка с «сомнительными существами» едва не угодила ему в глаз, но он подхватил ее на лету. – Что у тебя здесь за хлебово такое?!

И он двумя пальцами брезгливо выдернул замусоленную пробку.

– Не надо! – вскричал Курт, но было поздно.

64
{"b":"374","o":1}