ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но то ли шофёр оказался умнее, чем Даблин о нём думал, то ли шофёру просто не повезло, а только вернулся он один и никого с собой не приволок.

- Ушёл, гад!.. - возбуждённо сообщил он, сопроводив "гада" стройным рядом энергичных эпитетов.

- Туда? - утвердительно вопросил Реваз Габасович, указуя пальцем на потолок кабины.

- Ну, а куда ж ещё, - согласился шофёр, усаживаясь на своё место.

- Ангел полуночи, значит, - метафорически выразился Реваз Габасович.

- Пор-рхач!.. - подтвердил шофёр. И даже не стал ничего добавлять: само по себе, без всяких эпитетов, это слово прозвучало в его устах как самое грязное ругательство. Успокоившись, он включил зажигание и вопросительно повернул голову: - Ну, что, поедем, Реваз Габасович?

- Как же мы поедем? А это?.. - Реваз Габасович указал пальцем на пробоину. - Простудим товарища.

- Ох, простите. Совсем из головы... - Шофёр засуетился, снова вылез под дождь и стал рыться под своим сиденьем. - Где-то у меня тут пластырь... Сейчас, Реваз Габасович, я быстро!

Он вытащил рулон, с треском отодрал, а потом отрезал ножницами большой квадратный кусок прозрачного пластыря и, перегнувшись через капот, аккуратно и, действительно, быстро заклеил пробоину. Потом то же самое проделал с внутренней стороны, нимало при этом не побеспокоив Реваза Габасовича.

- Вот гад, чем же это он, а? - уже спокойно и почти весело проговорил шофёр, усаживаясь и опять включая зажигание. - Стекло теперь доставать...

- Стекло будет, Фёдор, - нетерпеливо сказал Реваз Габасович и постучал пальцем по запястью левой руки. - Поехали, и так пятнадцать минут потеряли.

Даблин ухватился за спинку, возобоновились тряска и швыряние, и опять - теперь уже в связи с этой тряской и этим швырянием - он ощутил глухую безадресную обиду. Ведь кто-то же должен за всё это отвечать, смутно думалось ему, пока они тряслись до переправы, медленно и осторожно переезжали по понтонному мосту через Обскую протоку и снова тряслись по разбитым плитам бетонки. Кто-то же должен всем этим заниматься, раздражённо думал Даблин. Милиция, наркологи - целые институты наркологов! - охранники маковых полей в Казахстане... Вот взять его, Даблина. Никто ведь не заставляет его сейчас, ночью, в дождь, трястись по этим ухабам. Нигде в штатном расписании не значится за ним такая обязанность - трястись ночами по разбитым бетонкам. Вместо того, чтобы ещё в семь часов вечера вернуться домой, поцеловать Элю, проверить дневник у Машеньки, поиграть с Мишуткой... Мишутка уже ходить начал, скоро говорить начнёт - а папу почти и не видел, потому что ещё спит, когда папа уходит на работу и уже спит, когда папа возвращается. Видятся они только по воскресеньям, да и то... по воскресеньям Даблин сам отсыпается... Но при всей нелюбви к своей работе, при всем сарказме по отношению к своим обязанностям, Даблин свою работу делает и обязанности выполняет. Спасает озеро Карасёвое, спасает план по добыче нефти, спасает овощи, опять начавшие гнить в трюмах. И, худо-бедно, а свежие овощи не переводятся на столе шуркинских нефтяников, план по добыче выполняется - со всеми приятными последствиями. И озеро Карасёвое он худо-бедно, а спасёт. Он его уже дважды спасал - и сегодня спасёт, для того он и трясётся по разбитой бетонке в "газике" Реваза Габасовича, чтобы наверняка спасти озеро Карасёвое. Правда, Звонкую протоку он спасал аж четыре раза, да так и...

Даблин обнаружил, что бетонка, наконец, кончилась, они уже медленно едут по старой лежневой дороге, щедро и многократно отсыпанной сотнями тонн гравия, песка и просто грунта, но так и оставшейся неисправимо волнообразной, с короткими крутыми подъёмами и спусками, с покатостями и обширными грязными лужами. Едут, лениво переваливаясь с боку на бок - не едут, а плывут, - и можно, наконец, отпустить спинку переднего сиденья, на котором вальяжно развалился Реваз Габасович, и самому вальяжно развалиться, а Реваз Габасович уже излагает свой вступительный анекдот, выдавая его за действительный случай: "Получаю я на днях циркуляр и спускаю, как водится, вниз..."

Даблин стал слушать, рассеянно и невпопад похохатывая над злоключениями бухгалтера, попавшего под разрушительное действие грозной бумаги с весьма двусмысленной опечаткой, и Реваз Габасович заметил эту его рассеянность, обиделся и замолчал, так и не приступив к важному для себя разговору. А, может, и не обиделся, а просто решил, что не время, что надо выбрать другой, более подходящий момент, когда Даблин сможет выслушать его со всем вниманием и доброжелательностью. Даблину было, в общем-то, наплевать, он всматривался в нитку нефтепровода, тянувшуюся вдоль правой обочины, и пытался восстановить ход своих мыслей, прерваных анекдотом; и он с изумлением обнаруживал, что глухая безадресная обида куда-то пропала, отступила - но не под воздействием смены настроения, а словно бы уступив неким логическим доводам, ибо отступление её, и даже не отступление, а ретирада, было чётким и организованным.

Я, значит, спасаю озеро Карасёвое, я семейное счастье кладу на алтарь окружающей среды, а они... - вяло размышлял Даблин, пытаясь вернуть отступницу на исходные рубежи. А они не спасают... Нет, не то. Что-то я ещё такое подумал... Озеро Карасёвое я спасал дважды, Звонкую протоку... Да-да, вот именно это. Звонкую протоку я спасал четырежды, да так и не спас. Перегатили-таки Звонкую протоку, загатили - и загадили, забили-таки древесным гнильём, а потом добавили в неё минудобрений - негде их было совхозу складировать, вот и додумались, умники, свалить прямо на берегу, а потом рядом же поставили бензохранилище - и, конечно, без окружной канавы, без обваловки: временный вариант... И озеро Карасёвое, которое я сегодня спасу, - его тоже рано или поздно загадят. Не будет когда-нибудь озера Карасёвого, а будет громадная маслянистая лужа. И "небожителей" (они же "порхачи") будет становиться всё больше - они будут колоться, летать и падать в самых неподходящих местах, резко снижая процент раскрываемости. Они будут успешно скрываться от наркологического надзора, будут подкупать охрану маковых плантаций и обогащать низкооплачиваемых врачей и медсестер...

Но ведь кто-то же действительно всем этим занимается, кто-то же действительно добросовестно исполняет свои обязанности, кто-то же кладёт своё семейное счастье, а то и жизнь свою кладёт на разнообразные алтари. Ведь не один же я такой. И все мы (такие, как я) честно выполняем свои обязанности: трясёмся к месту нашей очередной аварии по нашим скверным дорогам. Вот и получается: не "я" и "они", а - "мы". И не на кого тебе обижаться, Сергей Николаевич Даблин. Потому что мы (все "мы" и каждый из "нас") заняты... Вот и приехали.

Нет, ещё не приехали, но подъезжаем, и она уже близко, самая главная мысль. Вот она: потому что все мы заняты совсем не тем...

- Сергей Николаевич! Приехали. У вас зонтик-то есть?

Даблин разлепил веки и посмотрел на Реваза Габасовича. На силуэт Реваза Габасовича, обрисованный бьющим сзади неверным электрическим светом. В такт пульсирующему свету ревел дизель, где-то рядом гудело пламя газовой горелки, железо вдруг проскрежетало о железо, а Реваз Габасович стоял перед Даблиным, одной рукой распахнув дверцу "газика", а в другой держа предупредительно раскрытый зонтик. Даблин окончательно проснулся и полез вон из машины ("Вот сюда, Сергей Николаевич, тут посуше..."). Захлопнув дверцу, он шагнул навстречу свету, залез-таки в лужу (хорошие были туфли, чистые) и огляделся. Один из трубоукладчиков держал на весу конец только что обрезанного нефтепровода, торец ещё светился красным, другой укладывал в плеть новые трубы. Где-то слева, судя по звуку - метрах в пятидесяти, длинно взрёвывал и умолкал бульдозер. Туда можно не ходить: Трофимыч своё дело знает...

- Зонтик, Сергей Николаевич. Даблин, не глядя, протянул левую руку назад и забрал зонтик. Реваз Габасович, видимо, не ожидал от него столь недемократичного поведения, и Даблин усмехнулся, слушая, как он, потоптавшись, сунулся обратно к "газику", осторожно щёлкнул дверцей и зашептал:

10
{"b":"37564","o":1}