ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Суров вошел на кухню. Горела плита, пахло борщом и рыбой. Из кладовки в полуоткрытую дверь был слышен бас Холода:

- Чого б тут сидел... Ни в увольнение не попросишься, ни тебе потанцювать. Ты што, Бутенко, у старики записався чи, может, пенсию ждешь, як некоторые? Га?

- Ужин, товарищ старшина...

- Что ты мне про ужин. Готовый твой ужин. Концерт скоро, а там и танцы. Дивчат понаехало!..

Бутенко долго не отзывался, и неожиданно Суров услышал такое, что поразился.

- Некрасивый я... на что сдался девчатам, товарищ старшина...

- Чего-чего?

- Им такой не нужный.

- Кто сказал, плюй на того. Брехня! Человек всегда красивый, если он человек. А ты же славный хлоп-чина, Алексей. - И вдруг загремел басом, как на строевом плацу: - А ну марш мне одеваться! И щоб я таких слов не чув больше. Ач выдумал - некрасивый!..

"Нет, Колоскову не заменить Холода", - невесело подумалось Сурову.

27

От путевки Суров наотрез отказался - она была ему ни к чему. Юг встретил по-летнему знойным днем, пыльной зеленью старых каштанов, обилием фруктов и овощей. Прямо на улицах, похожие на диких поросят, высились за дощатыми загородками горы полосатых херсонских арбузов, носились свирепые осы. По городу гулял ветер, пахло морем и яблоками - они тоже лежали навалом, - их покупали сразу помногу.

Пробираясь от вокзала к трамваю, Суров шел, как сквозь разомкнутый строй, меж двух рядов цветочниц, и от обилия ярких южных красок у него рябило в глазах. Обрызганные водой цветы выглядели только что срезанными, блестели - как от росы, и в каплях сверкало солнце. Его оглушил разнобой выкриков:

- Молодой человек, возьмите.

- Смотрите, какая прелесть!

Отовсюду к Сурову тянулись руки с флоксами, кроваво-красными розами, нежно-белыми астрами и пучками гвоздик.

- Купите, отдаю по дешевке.

- Что вы, бабоньки, он же к нам на заработки приехал, вы же видите!

- Ах, как жаль: бледный, бедный.

Вслед Сурову неслись шуточки, выкрики, не очень колкие, но и не ласковые, не знай он южан, припустил бы от цветочниц бегом или стал огрызаться. Но он, чтобы от них отвязаться, купил букетик гвоздик, и этого оказалось достаточно.

С вокзала до улицы, на которой жила сейчас Вера, было рукой подать, но Суров сразу к ней не поехал, сел на трамвай и отправился к морю - он все еще не был внутренне подготовлен к встрече с родными.

Море лежало внизу выпуклое, безбрежно раздольное. Близ берега прошел прогулочный пароход, огласив воздух резкими звуками какого-то танго, нелепо звучавшего в редкостной красоте окружающего. По горизонту густо чернели лодки, и Суров представил себе флотилию любителей-рыбаков, тишину и взлетающие - то вверх, то вниз - "самодуры" с нанизанными на них крючками, прикрытыми яркими перышками.

По ноздреватым, стертым ступеням сбежал вниз. Пляж, как летом, был устлан купальщиками. С трудом нашел свободное место под выступом ракушечника, нависшим над узкой полосой каменистого пляжа. Суров бегло взглянул на старика с загорелой до черноты лысиной и седыми усами, лежавшего кверху лицом, разделся и бросился в воду.

Купался долго, до озноба. Вода была обжигающе холодной - осенняя. Когда вышел на берег, зуб на зуб не попадал, тело покрылось гусиной кожей.

Старик сосед встретил рассерженно:

- Я, молодой человек, к вам за сторожа нанимался, или что? Хорошенькое дело, бросил одежду и пошел себе. Безобразие! Где вас воспитывают?..

- Извините. - Суров принялся растираться.

- Вот-вот. Сначала они купаются, пока верба не вырастет в одном месте, потом хватают воспаление легких... Хорошенькое дело. - На секунду умолк, отвинтил колпачок термоса, налил чаю: - Пейте.

Суров отказался. Ему уже стало тепло.

- Конечно, чай они не пьют. Зачем молодым людям чай? Они пьют коньяк, они себе хлещут вино, - бормотал старик. - А вино, молодой человек, я бы сам выпил на шармак... или, как говорят воспитанные люди, на дармовщину. Или как?

Забавный старик. Суров прошел к ближайшему ларьку, купил бутылку вина.

Старик для приличия стал отказываться:

- Вы что, молодой человек! Я же пошутил... Надо понимать шутку. Говоря, он тем временем опять отвинчивал от термоса колпачок. - Иди знай, что встречу воспитанного человека. И где? На пляже! Расскажу моей старухе, так она не поверит, опять скажет: "Старый брехун, кому ты заливаешь!" Ну, как говорил тот, дай бы не последняя.

Старик выпил, плотоядно взглянул на бутылку. Суров ему подлил, и тот, смакуя, прихлебывал, шевеля седыми усами и от удовольствия жмуря глаза.

- "Красный камень" - это же напиток богов, чтоб вы таки были живой и здоровый... и я с вами вместе. Почему сами не пьете?

- Успею. - Суров глядел на гряду ракушечных скал.

Он их вспомнил и не поверил: те самые, где первый раз встретился с Верой. Скалы уступом шагнули в море, и теперь меж камней, по пояс в воде, мальчишки удили бычков.

"Неужели десять лет пробежало?" - удивлялся Суров. Все, как раньше: скалы, камни в зеленых бородах водорослей, мальчишки...

- Посмотрите на этих байстрюков, хорошо посмотрите, - сказал старик, приглашая Сурова к разговору. - Им сам черт не брат, и милиция - не пугает. Думаете, их холера возьмет от холодной воды? Как бы не так. Даже не чихнут, извините за выражение.

Суров не слушал - вспомнил то давнее, Веру, все, что прошло, и его неудержно потянуло к ней.

- Уже уходите? - удивился старик. - Тут же еще полбутылки вина.

- Справитесь, - усмехнулся Суров.

- Что поделаешь, - притворно вздохнул старик. - Молодые всегда спешат. И куда, спрашивается? Это нам надо спешить.

С подарком для сына и купленными гвоздиками Суров шел к Вере. Он никогда не дарил ей цветов, и эти, первые в его жизни, обернутые куском целлофана, держал на отлете, с неуклюжестью провинциала, смущаясь и привлекая к себе внимание встречных.

Еще не зажигали огней, и город в предвечерних сумерках выглядел чуточку чопорным, несмотря на массу гуляющих, шум и гул, наполняющие улицы. Волнение, охватившее Сурова на пляже, не улеглось до сих пор. Торопился, как десять лет назад, жадно приглядываясь к домам, улицам, прохожим. Все было как тогда, все, без изменений, оставалось прежним, если не считать новых домов. Как и тогда, стены хранили дневное тепло, в двориках, греясь у стен, сидели старухи на низких скамеечках, и так же пахло жареными бычками, и так же шумно играла детвора, и дикий виноград закрывал веранды и окна.

Подробности эти входили в сознание Сурова чисто автоматически, потому что экзотика ему всегда была если не безразлична, то, во всяком случае, не вызывала сильных эмоций. Знакомые подробности воспринимались в связи с Верой и через расстояние в десять лет.

Когда он вышел на Старо-Портофранковскую, на улицах зажглось электричество, стало светло. Суров зашел в гастроном, взял бутылку шампанского. За углом следующего квартала, вторым, стоял Верин дом, двухэтажный, старой постройки, из камня-ракушечника. Замедлив шаг, Суров зажал между колен коробку с подарками, поправил съехавший набок галстук и решительно двинулся к воротам.

Звонок, как и десять лет назад, не работал. Суров стоял под дверью, не решаясь стучать. Та же темно-коричневая в глубоких трещинах краска лежала неровным слоем на толстой, с резными наличниками, дубовой двери, и все та же медная ручка с головкой хищной птицы тускло поблескивала в полутьме коридора. Но что-то новое и волнующее вошло в Сурова, и он еще долго стоял, пока отважился осторожно потревожить хозяев.

Открыл Константин Петрович, заметно сдавший, седой, с лицом, иссеченным морщинами. Зятя он не сразу узнал:

- Вы к кому?

- Константин Петрович, это я...

- Юра?.. Не может быть... Юрочка... Ах ты, боже мой! - Тесть смешался, по-стариковски неловко стал суетиться: - Проходи, Юрочка... Понимаешь, гость у нас, ну... в общем учились с Верочкой... Вещи сюда положи... Дай чемодан.

48
{"b":"37626","o":1}