ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Юра! - из спальни послышался голос Веры.

- Сейчас.

Жена сидела в халате на разобранной постели, опустив ноги на коврик. Ее лицо было в слезах, она их не вытирала.

- Хочешь, я поеду с тобою... ненадолго?

- Зачем?

- Не знаю... Юра... Юрочка... Помоги нам всем.

- Ты говоришь глупости. - Я - военный человек. Куда прикажут. А на время... Что значит на время?..

Сел рядом, стал втолковывать, как маленькой, что жить дальше вот такой раздвоенной жизнью нельзя ни ему, ни ей, что он собирается в академию и три года, если примут его, будут жить в столице. Что после - увидим, время покажет. После, конечно, тоже будет граница, но, вероятно, не на заставе.

Когда он умолк, она отстранилась:

- Нет, Юра, я здесь останусь. Не могу и не хочу. Хочется немного счастья. Не могу быть просто хорошей женой и просто хорошей матерью. И ты от меня не требуй.

- Такого я не требовал.

Вера упрямо тряхнула головой:

- Какая разница - ты, другой ли? Быков сказал. Он - политработник, и ему по штату положено следить за нашей нравственностью, хранить в святости семейный очаг офицерского кор-р-р-пуса.

Она легла, накрывшись одеялом до подбородка.

Суров вышел в другую комнату, закурил, стряхивая пепел себе в ладонь. Дождь перестал, и было слышно, как срываются и шлепают по лужам отдельные капли. "Что ж, - думал Суров, - все ясно: Вера требует невозможного, а он не только не хочет, но и не может уволиться, чтобы быть мужем при жене. Кто отпустит из армии совершенно здорового человека, офицера с перспективой на служебный рост, как принято говорить? Абсурд!"

Докурив, разделся, прошел в спальню, лег, зная, что Вера не спит.

Она беззвучно плакала, уткнувшись в подушку.

Суров молчал, чувствуя, как постепенно им овладевает ожесточение против тупого ее упрямства. Так они лежали, отчужденные, и час и два - долго. Ему казалось, что жена наконец уснула. Самого клонило в сон.

- Юра...

Дрема с него слетела.

- Что?

Она порывисто поднялась, обхватила рукой его шею, пробуя заглянуть в лицо.

- Почему бы тебе не попроситься сюда! Какая разница, где служить?..

- Чепуху мелешь, - сказал он сердито.

- Ради Мишки.

Видно, она и сама почувствовала, что получилось неискренне, но остановиться уже не могла. Разве не любит он сына? Не желает ему счастья? Она, разумеется, уверена, что он Мишку любит больше всего. Так в чем же дело? Надо подать рапорт. В конце концов, можно попросить генерала Михеева он посодействует. Разве не так?

Он лежал, не реагируя на ее горячечные слова, пока она не заметила, что муж не слушает.

- Я не права?

- Спи, тебе нужно уснуть.

- Юра...

- Надоело. Одно и то же. - Принялся одеваться, торопливо, как по тревоге, не думая, что на дворе ночь и что до утра хотя бы он никуда не может уйти.

Она наблюдала за ним, обхватив свои плечи руками и съежившись. Ночник отбрасывал красный свет на ее голые руки, лицо. В глазах застыли красные точки, и вдрагивали ресницы.

- Куда ты?..

Рев пароходного гудка ворвался в тишину комнаты. Вера запнулась.

Он вышел в другую комнату, сел на диванчик и курил, курил безостановочно и только взвинчивал себя до предела, до головной боли. Второй раз за этот месяц на юге он, как бы подводя черту, мысленно твердил: Вера отрезанный ломоть.

На свою станцию Суров приехал хмурым полуднем. Первым желанием было вызвать машину, чтобы сразу, не канителясь, без раскачки, какая обычно длится несколько дней после отпуска, окунуться в привычное. Он погасил в себе этот порыв, решил добираться до заставы пешком.

Было пасмурно и прохладно, над головой нависало серое небо, дул порывистый ветер. Принимался накрапывать дождь, но ветер расталкивал облака, временами проглядывала синева.

Суров шел налегке, с небольшим чемоданом в руке. Издалека, вероятно от поворота к лесничеству, долетал однообразный ноющий звук - похоже, на высоких оборотах работал мотор: где-то в колдобине застрял лесовоз. Суров пытался и не мог представить себе поселок лесничества с новым домом на самой окраине, но был уверен, что дом успели выстроить. Суров был еще во власти последних волнений, всего того, что происходило позапрошлой ночью на квартире у Веры, ни о чем другом думать не мог. Снова и снова повторял про себя слова: "Вера - отрезанный ломоть".

Снова принялся накрапывать дождь, опять ярился ветер, выл, как пес, и гнал облака. Суров пожалел, что не переоделся в военную форму. На нем была лишь короткая куртка. Форму и плащ положил в чемодан. Ветер трепал ему волосы. Он подумал, что переоденется у Вишнева в будке.

Вишнева Суров увидел еще издалека. Стрелочник стоял у шлагбаума в неизменной своей черной шинели с треплющимися по ветру обтрепанными полами, смотрел из-под ладони приставленной козырьком к глазам.

- Богатым будете, товарищ капитан. Спервоначалу за чужого принял. С приездом вас, Юрий Васильевич. Заходите, будете гостем.

- Спасибо, Христофорыч.

В будку Суров вошел как в парилку. В углу пылала печурка, исходил паром огромный пузатый чайник. На единственном табурете, пригревшись, дремал откормленный рыжий кот.

- Брысь! - Вишнев смахнул рыжего с табурета. - Садитесь, Юрий Васильевич. Чайку?

- В другой раз. Тороплюсь. Надо к вечеру домой успеть.

- Машину б вызвали. Чего ж с ходу-то на своих двоих? Находитесь. Нынче на вашей заставе делов хватает, товарищ капитан, - сказал он загадочно.

- У кого их мало!

- Не скажите, товарищ капитан. Завчерась был у меня подполковник товарищ Голов, так строго наказывал: "Смотри, Христофорыч, на тебя вся надежда, потому как ты вроде передовой пост. Мимо твоей будки нарушителю никак не пройти. Глаз имей. Должон пройти высокий здоровый мужчина, за сорок лет. Появится, глаз держи, а нам - немедля". Ну, а вы, гляжу, тоже в штатском, так сказать, ростом господь бог не обидел. Надо, думаю, посмотреть, кто да что. Выходит, на поверку-то маху я дал, товарищ капитан. - И вдруг всплеснул руками: - Да что это я, старый хрен, мелю: "капитан", "капитан"! Со званьем вас, товарищ майор! Поздравляем, и, как говорится, чтоб не последняя звездочка.

Сурова приятно удивило известие.

- Кто сказал?

- Аккурат завчерась приезжал Кондрат Степанович. Заехал, думал, может, угадает вас встретить. Он сказал. - Вишнев налил себе кружку бурого чая. Оно бы по такому случаю не чай пить, товарищ капитан... Тьфу ты, будь она неладная!.. товарищ майор. Вы уж того, не заначьте стариковскую порцию. Вишнев потряс Сурову руку: - Поздравляю.

Суров стал переодеваться. Вишнев наблюдал за ним, прихлебывая из кружки кипяток.

- Заждались ребяты, - сказал, ставя кружку на подоконник. - Дом кончали, так каждый раз вспоминали вас. Хлопцы строгие стали. Я вон, считай, с сорок пятого тут живу, возле границы, значится, и примечаю: чуть обстановка сурьезная, пограничники сразу меняются, вроде другие парни. Значится, у них своя ответственность, только до поры до времени спрятанная... Уходите? Посидели б.

- В другой раз, Христофорыч. Всего хорошего.

"Я такой же офицер, как любой другой, - размышлял он, помахивая полупустым чемоданом и углубляясь в лес. - Очередное звание для меня большая радость, не скрываю. И была б она втрое больше, если б можно было разделить ее с Верой и сыном".

На вокзале Мишка держался молодцом, но Суров не мог смотреть в его глаза, которые сын то поднимал к нему, то прятал за длинными, как у Веры, ресницами. Не заплакал при расставании, Вера рассеянно поцеловала Сурова в щеку, холодно простилась и, только поезд тронулся, в ту же секунду покинула перрон...

Знакомая обстановка постепенно возвращала Сурова к будничным заботам, к работе, в какую он окунется, едва появится на заставе. То постороннее, что прилипло за месяц пребывания на курорте в большом южном городе, слетит, как пыль на ветру. И пускай не останется времени даже для нормального сна, а иногда в одиночестве и взгрустнется, не пожалеет, что остался непреклонным в своих отношениях с Верой.

56
{"b":"37626","o":1}