ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Хотела спросить, почему Юрий сам не приехал встречать, но как-то не повернулся язык. Спросила о другом, в надежде, что так или иначе зайдет разговор о муже.

- Как вам тут всем живется?

- Нормально.

- Юра здоров?

- В его годы болезни не пристают, Вера Константиновна. Молодые его года. А вот до нас с Ганной уже чепляются. Я по зрению глаз на пенсию выхожу. Ганна, видать, вскорости, кто знает когда, бабкой станет. Вот оно и крутится-мелется...

Холод сидел со сложенными на животе руками в теплых меховых рукавицах. Вокруг лежал белый нетронутый снег, и дорога бежала среди голубых сугробов, мимо заснеженных сосен, тянувшихся в холодное небо, сверкала на солнце снежная пыль, и была тишина - все так, как Вера представляла себе, отправляясь сюда. Все так, кроме одного: думала, Юрий встретит, и сразу прояснятся их отношения.

От первоначальной самоуверенности, с какой она отправлялась в дорогу, следа не осталось. Зябли пальцы, и в душу медленно входил страх. Чтобы не застонать, сцепила зубы и поднесла ладони ко рту. Шофер закурил сигарету, едкий дым заполнил машину, и Вера закашлялась.

- Кинь эту дрянь! - рассвирепел старшина. - Учишь, учишь вас, а понятия на ломаный грош нема.

Холод приоткрыл дверцу, проветривая внутри, и все бубнил про невоспитанную молодежь, которую не научить ничему, хоть ты им кол теши на пустой башке, хоть разорвись пополам.

Он говорил, но Вера понимала, что ругань - предлог для оттяжки какого-то неприятного ей сообщения. Дипломат из Кондрата Степановича, конечно, неважный - старается, из кожи вон лезет, а догадаться нетрудно: самое худшее ее ждет впереди. Охваченная горькими мыслями, вздрогнула, испуганно подняла голову, когда машина внезапно остановилась.

- Приехали, - сказал Холод, протискиваясь сквозь дверцу. - Просим до хаты, Вера Константиновна... Вон и Ганна моя. Принимай гостью, жинка.

Ганна в накинутом на плечи платке бросилась к Вере:

- Моя вы голубонько, здравствуйте. С приездом вас. - Троекратно поцеловала: - А моя вы хорошая, а моя вы красавица! Дайте на себя поглядеть... Хороша, красива... Пойдем в хату.

От неожиданной ласки Вера расплакалась, мокрым лицом прижалась к Ганниному плечу, и та повела ее, плачущую, крикнув мужу, чтобы нес чемодан.

- А то сам не знаю, - огрызнулся он.

Холод тут же уехал.

На кухне было тепло, даже жарко, потели заиндевелые стекла. Ганна принялась хлопотать у плиты, такая же, как и раньше, красивая, с румяными от плиты щеками и переброшенной через плечо толстой косой.

- Борща горяченького сейчас покушаем, - приговаривала она. - Пирожков тут напекла на скорую руку... Вы б хоть телеграмму дали, а то врасплох. Мы только кухню успели сделать. В ней и живем пока. Спасибо Юрию Васильевичу подумал о нас...

Вере хотелось плакать от неприкаянного своего одиночества, от жалости к самой себе и обиды.

- Где Юра? - спросила, отчаявшись. - Почему все молчат: вы, Кондрат Степанович, почему?

Ганна к ней обернулась:

- Разве Кондрат не сказал?

- Все молчат...

- Ну и человек! Наказывала ж: "Встретишь Веру Константиновну, сразу скажи правду, как есть, скажи".

- Какую? - У Веры замерло сердце.

- Юрий Васильевич месяц как уехал на новую границу.

Еще что-то говорила Ганна, и Вера улавливала пятое через десятое. Ее мало волновало, что Юра поехал туда с повышением.

"Уехал и словом не обмолвился. Один. Без нас. Не нужны мы ему".

Вера дала себя раздеть, умылась кое-как, села за стол, но не чувствовала вкуса еды - будто ела траву. Ранние мартовские сумерки наполнили Ганнину кухню пугливыми тенями. Ганна продолжала говорить успокоительные слова, Вера заставляла себя внимать им.

- Ничего, Верочка, будет у вас хорошо. Образуется, как говорил Лев Толстой. А у нас такая есть поговорка: "На веку - как на длинной ниве". Все бывает, Верочка, всякое случается. И, знаете, что скажу: забирайте Мишеньку и - айда к нему, к Юрию Васильевичу, прямо туда, на новое место поезжайте. Не все устроено там, ну так что?.. Живут же люди... И вы не пропадете. Любит он вас обоих, со стороны мне видать. Уезжал, места не находил себе... Я так думаю: с радостью встретит.

Немного оттаяв душой, Вера воспрянула. Было приятно узнать, что Юрий не совсем отказался от академии, а поступил на заочный, благодаря Голову, которого перевели в округ.

- Голов прощаться к нам приезжал, - сообщила хозяйка о Голове с одобрением. - Обещался приехать на новоселье, на тот год, как достроимся.

Ганна еще рассказывала всякие новости, говорила без умолку ровным ласковым голосом, и Вера понимала ее нехитрые хитрости: Ганна старалась смягчить удар, внезапно обрушившийся как снег на голову. Отчасти ей это удалось.

Легли поздно. И, как водится, переговорили обо всем, что интересовало обоих, перебрали всех общих знакомых - солдат и сержантов, потолковали о детях. Незаметно, потихоньку Ганна увлекла гостью в русло тихой ее, Ганниной, жизни и на время отвлекла от горестных мыслей.

И все же Вера провела ночь без сна. Думалось о разном, лежала, уткнув в подушку лицо, прислушивалась к ночным шорохам за окном - должно быть, ветер шуршал в прошлогодней листве на росших позади дома дубах. Иногда наваливалась короткая дрема, но тотчас же исчезала. Вера в испуге открывала глаза, словно боялась прозевать что-то очень важное для себя. Ни одной связной законченной мысли не приходило. Одни обрывки, как горячечный бред, туманили голову. Пробовала бранить себя за необдуманный свой поступок, за то, что приехала, не спросясь, ничего предварительно не узнав. Но тут же перед глазами возникал Юрий, внимательный, любящий, каким приехал к ней в минувшую осень; под его ласковый говор она задремала, и во сне ей мерещилось, что они снова вместе.

Она проснулась и, лежа с открытыми глазами, мысленно твердила себе, что, не откладывая, поедет к Юрию, куда угодно поедет за ним, хоть на край света, если только то место, где он служит сейчас, еще не край вселенной. И пускай Юра сердится, пускай потом выговаривает, она поедет без спросу, без предварительной телеграммы, как примчалась сюда...

Ранним утром Вера уехала. Уже на станции Холод отдал ей завернутый в газету и аккуратно перевязанный тонкой бечевкой пакет.

- Юрий Васильевич велели вам переслать.

- Что это? - спросила Вера, принимая пакет.

- Рисунки, что вы тут забыли.

С солнечной стороны основательно припекало: нагретые доски дымились паром и остро пахли смолой, словно их только что обстрогали.

А на теневой части вышки, обращенной к границе, апрельский ветерок щипал за нос, покусывая щеки, норовил пробраться за поднятый воротник полушубка, толкался в маленькие окошки закрытой кабины и позванивал стеклами, заставляя дрожать телефонные провода и подвывая в них на все лады.

Под аккомпанемент ветра, как на испорченной патефонной пластинке, в голове Шерстнева много часов подряд назойливо повторялись одни и те же слова из услышанной вчера вечером песни:

Я так давно не видел маму...

С вышки местность просматривалась далеко - от пригорка за горелым дубом до стыка с соседней заставой, весь правый фланг участка лежал под снегом, и лишь кое-где на возвышенностях солнце оголило латки земли, да вдоль контрольной полосы местами оттаяли черные борозды.

Для Шерстнева охраняемый участок давно перестал быть просто куском земли с КСП, которую надо проверять круглосуточно, с лесом, осушенным болотом, заставскими строениями, насыпью леспромхозовской узкоколейки и еще какими-то предметами, которые по долгу службы полагалось знать для лучшей ориентации в любую пору суток, при любой погоде; за всем этим давно возникло нечто куда более значительное, он не пробовал разобраться в нем, но знал: наступит время разлуки, и он долго будет потом вспоминать "предметы на местности" и тосковать по ним, как тоскует сейчас по Лизке, мысленно возвращаться к военной службе на Н-ском участке границы, хотя она отнюдь не была легкой.

63
{"b":"37626","o":1}