ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Новиков на мгновение оцепенел. Не хотел верить глазам. Не мог согласиться со смертью бойца. Ведь был, был. Вчера еще тренькал на балалайке, спокойный, улыбчивый. Неужели это было вчера?

Он растерянно огляделся по сторонам и увидел Терентия, вслед за ним перемахнувшего через траншею. Миронюк бежал к развилке троп, преследуя убегающих и стреляя по ним навскидку, как бьют по зверю. Он всегда был метким стрелком, Миронюк, и сейчас еще раз подтвердил это, сделав по бегущему впереди остальных низкорослому солдату единственный выстрел и сбив его с ног.

- Так его! - заорал Новиков. - Дай им жизни, Терентий, дай... захлебнулся в крике. И охнул.

На пути Миронюка вспыхнули темные тучки минных разрывов, вздыбилась земля высоченным черным фонтаном и накрыла Терентия.

Влекомый отчаянием, не дожидаясь, пока осядет черное облако и развеется дым, Новиков устремился к гуще опадающей почвы, к развилке троп, где несколькими секундами раньше накрыло Миронюка и где снова рвануло со страшной силой и разбросало осколки, провизжавшие так близко, что зазвенело в ушах.

"Четвертый!" - мысленно повторил Новиков непонятно к чему возникшее слово, ловя пересохшим ртом продымленный, смердящий взрывчаткой воздух. Он не сознавал смысла произносимого, не ощущал взаимосвязи между ним и тем, что случилось за несколько часов от начала войны.

Он был думающим, в сравнении с остальными бойцами заставы довольно образованным парнем, но сейчас все помыслы сводились к единственной, узко служебной задаче - выстоять до подхода своих.

Одному не выдюжить - это он отчетливо понимал и невольно поискал глазами Быкалюка. Он увидел его все на том же месте - за валуном. Впереди Ивана, на большом удалении от него, вспухали взрывы мин, и там, где они рвались, не было ни траншей, ни маломальских укреплений, ни пограничников.

"Пуляют в белый свет", - подумал Новиков со злорадством.

Тому, что Быкалюк жив, он обрадовался несказанно и, надеясь на чудо, стал звать Миронюка осипшим от крика натруженным голосом:

- Э-эй, Терентий!.. Миронюк, слышишь? Э-эй...

Крик глохнул в грохочущем, пронизанном металлом чадящем дыму.

Он снова звал, достигнув места, где накрыло Терентия, но Терентий не откликался.

Тогда он обогнул небольшую воронку, пробежал по инерции пару метров, обернулся назад, невольно ощутив тошноту от страха перед тем, что ему предстояло увидеть, и зажмурил глаза. Длилось это считанные мгновенья. Он ступил шаг обратно и вдруг услышал пронзительный, режущий слух звук летящей мины, всем своим существом безошибочно чувствуя - та самая, роковая.

Его ослепило и, оторвав от земли жестким, прожигающим ударом в грудь и плечо, бросило навзничь, приподняло и снова швырнуло о что-то твердое. Затем свет померк.

15

"...После того как фашисты открыли пулеметный огонь

трассирующими по заставе и тут же вдарила артиллерия прямой

наводкой от монастыря, не больш як з 350-400 м, мы одразу ж заняли

круговую оборону. Застава и комендатура зачали гореть, стали груды

кирпича и смород згара, дыхать нема чем. Но мы не давали фашисту

переправляться через Буг, долбали з оружия по ихнему понтону...

Боем руководил старший политрук Елистратов, з комендатуры. Вот уж

настоящий герой! Тройчы раненный, он с рассвета до самой смерти

руководил боем, расстреливали мы фашистов, а с носилок он подавал

команды. Четвертый раз миной его убило...

...Новикова я увидел в одиннадцать часов. Когда я подбежал,

он был без сознания. Осколки мины вдарили ему в грудь и в плечо. Я

его перевязал, как умел. Он очнулся, попросил пить. Ну, я его

напоил з чайника, набил два полных диска патронов к ручному

пулемету, пообещал скоро вернуться и прыбег в комендатуру, где шел

бой. На границе защитников осталось мало. Одним словом, бились мы

в окружении... Потом меня самого тяжело ранило. Это уже случилось

часов в семь вечера, когда старший политрук Елистратов послал меня

прикрывать отход... Почти все полегли. Остались раненые. Выносить

Новикова не было кому..."

(Свидетельство И.Быкалюка)

От начала войны прошло восемь часов. Стоял жаркий полдень. Немилосердно жгло солнце, пожухла трава, кусты привяли. На границе на время притихло, редкие выстрелы рвали прокаленный солнцем, сияющий воздух. На станции Дубица ревел паровоз, и где-то за станцией, в глубине, куда откатился бой, грохотало, рвалось, клубился дым и тревожно гремели колокола.

Может, не было колокольного звона, возможно, он Новикову лишь померещился. Сквозь гаснущее сознание пробилась четкая мысль - надо похоронить ребят. Обязательно надо похоронить. Такая жара стоит!

- Пить, - простонал сквозь стиснутые зубы.

Кто-то, придерживавший его свободной рукой, другой поднес ко рту чайник.

- На, трохи попей, полегчает... Разожми зубы.

Он их не мог расцепить, намертво сжатые зубы, вода проливалась ему на пропотевшую гимнастерку, носик чайника вызванивал дробь на зубах.

- Ну, пей же, пей, младший сержант, - торопил тот, что поддерживал его за плечи и пробовал напоить. - Напейся, одразу полегшает... Давай, младший сержант, чуешь?.. Некогда мне туточка прохлаждаться. Чуешь, что на заставе робится!

В голове звенело, и, кроме колокольного звона, слух не принимал других звуков. Новиков чуть приоткрыл глаза, но солнце сильно по ним полоснуло, как лезвием.

- Пятый я, - прошептал немеющими губами. - Запомни, Иван, я - пятый. Хотел сказать, что его тоже убило, но Быкалюк умудрился влить ему в рот немного воды.

- Видишь, полегшало, - обрадованно сказал Быкалюк. - Еще?

- Пятый я, - повторил он.

- Не хочешь... Ну, добре, младший сержант, добре, что живой остался. Зараз тебя отнесу в тенек, а справимся, придем с хлопцами за тобой. Чуешь?

И эти слова он услышал и, кивнув головой, полетел в бездну.

Долго падал, в беспамятстве не ожидая удара, не страшась боли, потому что не способен был ее ощутить - из всех знакомых ему ощущений сохранилось лишь чувство полета; остальное истаяло за границей сознания. Он летел, летел, скорость нарастала с забившей дыханье стремительностью - как при затяжном прыжке с нераскрытым парашютом, и замирало сердце, и казалось, полету не будет конца, и он ловил потрескавшимися губами неповторимый живительный воздух синей высоты.

Но когда Быкалюк, пронеся его на руках, опустил на уцелевший островок зеленой прохладной травы под густой тенью дуба, он на несколько мгновений очнулся с радостным чувством: Иван приведет своих. Свои вернутся, и тогда ему не будет так мучительно одиноко в этом воющем, брызжущем смертью аду, свои ударят и погонят фашистов, погонят. Надо лишь потерпеть, покуда вернутся свои.

- Ну, бывай, младший сержант, - как сквозь вату услышал голос Быкалюка. - Про всякий случай "дехтярь" - вось он. А я побег.

Достало сил нашарить у себя под боком успевший остыть пулемет, пальцы коснулись металла и слегка его стиснули: здесь "дегтярь", при себе. Он успокоенно смежил веки, погрузился в небытие, начисто от всего отключившись: ни прожигающие укусы слепней, ни невесть откуда налетевшие зеленые мухи ничто не в состоянии было его пробудить. Где-то возле заставы рвались гранаты, слышались крики, но и это проходило мимо, не затрагивая слух и сознание.

"Скоро свои придут, - тихонько поклевывало в мозгу, - придут и погонят. Ой, погонят!.. Ой, дадут!.. За все и всех. За живых и погибших..."

Его снова подняло над землей, и возвратилось чувство полета. С высоты, из сияющей синевы, где заливались жаворонки, увидал далеко внизу бегущих хлопцев в зеленых фуражках с винтовками при примкнутых штыках, и слитное, перекатывающееся над прибрежными перелесками "ура!" заглушило пение жаворонков.

"Хлопцы, миленькие, давайте быстрее. Лупите гадов!.. Никому пощады!.. Отомстите. За Серегу Ведерникова. За Тимофея Миронюка и Яшу Лабойко, Сашу Истомина... Сейчас я помогу, вот "дегтяря" достану..."

26
{"b":"37627","o":1}