ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Старший лейтенант придушенно чертыхался, то и дело шлепал себя по лицу.

- Ты, черт!.. - слышалось справа.

Над головой Новикова тоже толклись комары, звенели на один манер нудно и тоненько, лезли в уши и в рот, жгли шею и руки, облепили щеки и лоб, но он перестал ощущать жгучий зуд их укусов, как, впрочем, не заметил обвисшую - до воды - чалку, и продолжал ее стравливать понемногу, перебирая вспухшими пальцами осклизлую рубашку телефонного провода.

Он жил картой.

"Как же так получилось? - следя за лодкой, видя и теряя ее, потерянно думал он. - Разве без карты было не распознать зловещий смысл происходящего?.. Не у тебя ли на глазах столько времени - день за днем - у границы безостановочно накапливаются вражеские войска?!. А притворялся незрячим. Как ты посмотришь в лицо Ведерникову, другим, кому доказывал несусветицу, успокаивал и обвинял в паникерстве?.. Карта с синими стрелами отрезвила тебя..."

Он не додумал. Провод вдруг натянулся, задрожал в руках, как струна. Лодку закружило в водовороте, вокруг нее будто кипело: слышались всплески наверно, Богданьский вместо весел загребал руками, пробуя выбраться из воронки.

Рывка было достаточно, и посудину опять подхватило течением. Ее несло минуту или значительно больше, может, все полчаса.

- Ты, черт!.. - послышалось снова, но теперь не справа, а рядом, громко, в опасной близости от противоположного берега. - Никак задремал!.. Перекур с дремотой устроил... Вытаскивай. Ну, что же ты!..

- Я сейчас...

Без Богданьского лодка казалась почти невесомой, Новиков легко выволок ее на песчаную отмель, неслышно соскользнул вниз, придержав рукой автомат, и только сейчас почувствовал, как сильно устал.

В ту минуту, когда он стал отвязывать чалку, от ближнего хутора выскочил мотоцикл с зажженной фарой, круто развернувшись, остановился неподалеку от воды; яркий сноп света резко ударил по ней, стал шарить, медленно смещаясь к лодке.

- Ложись! - запоздало приказал Иванов и спрыгнул на мокрый песок.

Новиков лег.

Пучок света скользил по воде, сантиметр за сантиметром ощупывал морщинистую от ряби поверхность, поднимался к обвалистому срезу берега, перемещался и под углом клался на воду, высветливая ее до самого дна и неумолимо приближаясь к утлой лодчонке.

Лежа рядом со старшим лейтенантом, Новиков слышал его частое прокуренное дыхание, с опаской следил за полосой электрического огня, в которой клубился туман и роилась мошка, невесть откуда налетевшая так густо, словно бы падал мартовский снег; полоса приближалась; почти вжавшись в мокрый песок, младший сержант стал отползать назад, за лодку, покуда не уперся ногами в берег.

Что-то до омерзения гадкое и постыдное ощущал он в боязни обнаружить себя, в необходимости лежать раздавленной курицей, лежать под тихое бормотание реки и стрекот немецкого мотоцикла с вытаращенным циклопическим глазом и безропотно ожидать...

Ожидать - чего?..

Вместе с проникающим к телу влажным холодом в сознание вливался обжигающий стыд, наполнял сердце и мозг - все существо до последней клеточки, не оставляя места сбивчивым мыслям, рассудочному повиновению.

Новиков в эту минуту почти ненавидел себя и старшего лейтенанта, уже не в силах был слушать тяжелое, с посвистом дыхание своего осторожного командира, и если раньше, до сегодняшней ночи, старался гасить возникающее в себе недовольство и всегда его перебаривал, то сейчас совершенно не мог совладать с ним.

"До каких пор? - возмущался он. - Разве я не на своей земле?!."

От гнева было трудно дышать; тихое бешенство словно бы стало отрывать вжатые в песок руки, ноги, приподняло над лодкой, и Новиков на секунду ослеп от ударившего в глаза яркого света.

- Ложись! Ты что делаешь?!.

Вряд ли услышал он слова Иванова, как, должно быть, не услышал свои.

- Я на своей земле...

Но прежде чем успел по привычке произнести звание Иванова, тот возник рядом с ним в полосе света, рука его потянулась к застегнутой кобуре и сразу отдернулась.

- Спокойно, младший сержант. Не паниковать.

Слова донеслись, как сквозь вату, их заглушил хохот. Единственный выстрел, прозвучавший от мотоцикла, отнесло и рассеяло мощной струей спертого воздуха, ударившего из простреленной лодки.

- Сволочи! - прорычал Новиков.

Всей силой сконцентрированной в себе ненависти он рванул автомат к подбородку и, совершенно не помня себя, поддавшись безраздельно властному чувству гнева, нажал на спусковой крючок автомата; и снова не услышал ни звона разбитой вдребезги фары, ни возмущенного возгласа старшего лейтенанта:

- Что ты... ты натворил, Новиков!.. Ну, Новиков!..

В наступившей тишине слышен был топот убегающих немцев.

5

"...Голяков позвонил, и по тону его стало понятным: случилось

из ряда вон выходящее. У меня, признаюсь, дрогнуло сердце... В

самом деле случилось: младший сержант Новиков, один из самых

дисциплинированных командиров, стрелял по немцам, бил по их

мотоциклу, по их территории. По тогдашним временам и по той

обстановке это было подсудное дело... Не знаю, что меня удержало

от написания в округ срочного донесения. Что теперь выдумывать!..

Не знаю - и все. Решил: лично подъеду и разберусь на месте... В

общем, не поднялась рука на такого сержанта - уж больно хорош был,

чист, во всех смыслах чист... Пришлось мне в эту ночь дважды

поднимать с постели начальника пограничных войск округа - первый

раз просить санкцию на возвращение Богданьского домой, в Польшу,

второй - согласиться с моим решением не судить Новикова. Генерал

не стал возражать..."

(Свидетельство А.Кузнецова)

Иванов нервно ходил по канцелярии, сцепив челюсти и коротко размахивая руками, гневный, неузнаваемо постаревший за одну ночь. Было светло от "семилинейки" с протертым стеклом, даже излишне светло, и резкая тень старшего лейтенанта перемещалась по стене неестественно четко.

- Ну, Новиков, подсек ты меня. Под корень срубил... Ты хоть понимаешь, черт возьми, что натворил?!.

Новиков стоял навытяжку.

- Так точно.

- Ни хрена ты не понимаешь... Было бы соображение, не натворил бы глупостей. А еще грамотный, учитель. Чему ты их мог научить, детей?

- Простите, товарищ старший лейтенант, мое прошлое к делу не относится.

- Подсудное дело. Сам в тюрьму напросился... Я бы еще понимал - кто другой... Но ты...

- Они первые. Я не начинал.

- Сколько раз говорено: не поддаваться на провокации! Приказы надо выполнять безоговорочно. Кроме явно преступных. Это тебе известно?

- Так точно.

- Получается, что я отдавал явно преступный приказ.

- Никак нет.

- Значит, стрелял ты сознательно.

- Так точно.

- Ну, знаешь! - Иванов присел на койку. - Заладил, как попугай. У тебя здесь все в порядке? - постучал себя по лбу.

- Все в порядке.

- Да очнись же ты, парень. Несешь всякий вздор. Таким манером недолго себя потерять. - На припухшем от комариных укусов, тощем, с отросшей за ночь щетиной лице старшего лейтенанта читались недоумение и усталость.

Новиков смутно понимал себя, еще меньше доходили до сознания слова Иванова. Смертельно хотелось спать. Ничего больше. Спать, залечь на койку вниз лицом, как привык спать после ночной службы. И что бы ни говорил старший лейтенант, в каких бы ни обвинял грехах и ни грозил трибуналом - все потом, после сна. Ну, стрелял и стрелял. Ну, предадут суду, пускай.

С трудом поднял тяжелую голову:

- Двух смертей не бывает, товарищ старший лейтенант.

Иванов вскочил как ужаленный:

- Чушь какая! Соображаешь, что несешь?

- Так точно.

- Попугай ты и есть.

В сердцах Иванов сдернул с окна солдатское одеяло, задул лампу и толкнул обе створки с такой резкостью, что они, спружинив, снова захлопнулись, дребезжа стеклами.

- Открой, дышать нечем.

7
{"b":"37627","o":1}