ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Салат съели в молчании, в молчании приступили к жюльену. Лиза все острее ощущала тревогу, почти страх.

- Так как же Анечка? - спросила, наконец, женщина, аккуратно промокая губы салфеткой, - так и не знает, что ты ей - не родная мама? Пора уже, наверное, сказать, как ты думаешь? А то девица то уже большая, глядишь замуж засобирается, забеременеет. В консультации спрашивать начнут, какая наследственность, не болел ли кто диабетом... Ну да, ты ведь этого всего не знаешь!

- Ане четырнадцать лет, - Лиза отодвинула металлическую чашку с жюльеном в сторону. - Ей ещё рано думать о замужестве. И, мне кажется, совершенно ни к чему знать о том, что не мы - её родители. Насколько я помню, и мать, и отец были совершенно здоровы?.. Не понимаю, к чему вы завели этот разговор...

- Да ни к чему! Так просто. Не хочешь - конечно, не говори. Ты мать тебе и решать.

"Почему я не расплатилась? Почему позволила заплатить ей?" - думала она, разглядывая эти жесткие рыжеватые волосы, эти губы, до отвращения аккуратно подкрашенные кофейной помадой, эти светлые узкие брови. - "Сейчас было бы так просто встать и уйти, и бросить ей в лицо: "Прощайте. У меня нет времени на пустые разговоры!".. Уйти, конечно, можно и теперь, но этот проклятый салат, этот жюльен... Оставить на столе деньги? Ну, конечно!"

Она торопливо достала из сумочки кошелек, раскрыла среднее отделение для больших купюр, выложила на стол сотню.

- Обижаешь, - запротестовала женщина. - Ну, зачем ты меня обижаешь? Я же от чистого сердца хотела тебя угостить, хотя для меня это, конечно, деньги не малые, а ты мне подачку через стол швыряешь... Конечно, что тебе какая-то сотня? И сама в золоте, и Анечка, наверное, ни в чем не нуждается. А я деньгам счет знаю, зарплата у меня копеечная, рецепты вот бесплатные грозятся отменить...

- Сколько вы хотите? - побелевшими губами спросила Лиза. Та ответила. Совершенно спокойно, потому что обдумала все заранее. И Лиза кивнула, и не упала в обморок от страха, и заставила себя изобразить легкую брезгливость. И небрежно бросила:

- Я вам заплачу...

Она чувствовала. Она всегда чувствовала, что именно этим кончится. Плохие сны снились ей ещё тогда, когда ничего не было ясно. Лиза с тревогой ждала очередных месячный, страстно надеясь, что, на этот раз, они, наконец, не придут, и видела по ночам человека в темной одежде, который уносит от неё окровавленного младенца. Сильно болело в низу живота. Во сне она понимала отчего это. Она только что родила, так и должно болеть. Но почему человек уносит необмытого ребенка? Почему он не заворачивает его в пеленки? Почему?

Днем боль не уходила. Только притуплялась. "Патологии не вижу!" пожимала плечами врач-гинеколог. "Я не могу сам тебя осматривать", говорил Анатолий. Она терпела, пока однажды не упала в обморок. И тогда гинекологиня, наконец, "прозрела", в ужасе ахнув: "Боже мой! Такая миома! В вашем возрасте!"

Лиза сдала все необходимые анализы, в том числе, и образец тканей на цитологию, и стала ждать. В толпе она теперь почему-то все чаще слышала разговоры о раке, видела людей с круглыми, лоснящимися опухолями на шее или возле мочек ушей. Она не могла не думать об опухоли, растущей внутри нее. Растущей вместо ребенка, которого она так хотела. А потом книга по онкологии появилась на столе у Анатолия. И тогда она забилась в истерике и закричала, что умрет. Он успокаивал, гладил по голове и, словно бы нечаянно, ощупывал лимфатические узла. Лиза чувствовала, понимала и от этого боялась ещё больше.

Результаты анализов пришли через две недели. День в день. Выписку ей не показали, зато показали мужу. А ей просто сказали, что необходима операция. Ничего страшного. Обычная операция, тысячи женщин через это проходят. Но ей было двадцать девять лет, и она отчаянно не желала причислять себя ни к тысячам, ни к миллионам. Анатолий тогда снова начал курить, недокуренные "бычки" валялись по всей квартире. Лиза говорила: "Если все обойдется, мы обязательно разведемся. Ты не должен жить с калекой. Я буду - не женщина и никогда не смогу родить. Ты это знаешь". "Я женился на тебе не из-за того что польстился на твою потенциальную плодовитость", - отвечал он и снова тянулся за зажигалкой. Шутки у него получались все менее и менее смешными...

А потом все, и в самом деле, обошлось. Она наблюдалась в онкологии еще, наверное, полгода. Потом с ней торжественно простились и пожелали никогда больше не возвращаться. Впрочем, это было только пожеланием, а наверняка она знала только одно большое "никогда", рассыпающееся на тысячу маленьких: её никогда не привезут по "Скорой" в роддом, никогда не прокричат в самое ухо: "Тужьтесь, женщина! Тужьтесь!", и никогда не поздравят: "С дочкой вас, мамаша! Смотрите! Любуйтесь! Какая красавица вся в мать!"

Лиза почти не плакала. Она просто жила с этим "никогда". До того самого дня, когда Анатолий однажды спросил: "А может усыновим кого-нибудь? Или удочерим?" Она сразу поняла, что это будет только девочка. И никто никогда не посмеет усомниться в том, что эта девочка - её родная дочь. Именно тогда Лиза испугалась во второй раз: "А если все-таки узнают? Если расскажут ей, девочке? Что тогда?" "Ну и что?" - спросил муж. - "Все равно она когда-нибудь должна будет узнать, поэтому мы все расскажем сами". "Нет!" - закричала она и неожиданно для самой себя потеряла сознание. Ничего страшного, обычный обморок, но Анатолий с тех пор о том, что дочь должна быть в курсе всего, ни разу вслух не вспоминал.

Вопрос о том, чтобы усыновить младенца из Михайловска даже не поднимался. Все заявления и справки подавались в многочисленные комиссии из Москвы. Им обещали, их обнадеживали, а Лиза чувствовала себя так, словно уже носила под сердцем ребенка. Ее даже немного тошнило по утрам. Когда "добро", наконец, было получено, они купили бутылку шампанского, торт, фрукты и сели вдвоем отмечать это торжественное событие. Однако, бутылка "Советского. Полусладкого" не соответствовала масштабам счастья. Анатолий сходил за водкой. Лиза морщилась но пила, потом плакала. Потом они лежали поперек дивана и хохотали, глядя в потолок. "Видели бы нас сейчас эти женщины из комитета", - смеялась она, размазывая по щекам слезы, - "ни за что бы не подписали разрешение на удочерение. Приемные родители алкоголики! Боже мой!"

Кроватку, коляску и даже погремушки купили заранее. А Лиза начала пристегивать специальную накладочку к изнанке хлопчатобумажной сорочки. Сначала в накладку помещался всего один слой поролона, потом два, потом три... И в один прекрасный день приятельница, учительница русского и литературы, кивнув на её живот, напрямик спросила: "Лиз, а ты часом не "того"?" Она счастливо рассмеялась: "Того-того! Пятый месяц уже!" А вскоре и детки начали перешептываться: "Классуха"-то у нас беременная!" Все было просто отлично до тех пор, пока Анатолий однажды не упомянул в разговоре семьдесят дней декретного отпуска, которые ей по закону обязаны предоставить, как женщине, усыновившей ребенка. Семьдесят дней после рождения, разумеется. "А "до"?" - она похолодела. - "Как быть с декретным после семи месяцев и до родов?" "Директрисе вашей придется все объяснить", - он поскреб подбородок. - "Иначе - никак. Здесь, в Михайловске, я бы достал тебе больничный, а в Москве, сама понимаешь, не могу... Ну, она же женщина, в конце концов, поймет!" "А бухгалтерия?" - спросила Лиза. - "А секретарша, которая приказы подшивает? Да ты что, с ума сошел?" Анатолий не нашелся что ответить, но зато, не глядя, оперся рукой о перильца кроватки из светлого дерева - новенькой кроватки с травяным матрацем.

И тогда она все решила сама. В накладку к тому времени уже помещалась довольно объемистая поролоновая подушечка, Лиза носила просторный шерстяной сарафан и на вопросы о сроке блаженно отвечала: "Шесть месяцев". Была среда. Она наметила для себя этот день, потому что дальше просто нельзя было тянуть. Это была среда...

Преподавательница химии Раиса Михайловна шла по школьному коридору, привычно печатая шаг, как солдат на плацу. Бог знает в какие тяжелые времена она умудрилась так изуродовать собственную походку? Злые "детки", в общем, не отказывающие ей в уважении, называли химичку "конь Рокоссовского". Она шла, печатая шаг. Лиза наблюдала за ней из-за угла. Когда Раиса Михайловна поравнялась с кабинетом, Лиза вышла из своего укрытия и громко произнесла:

30
{"b":"37644","o":1}