ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И женщина в истории прохожего - преображенная им Клара - работает в конторе, но ей кажется иногда, что раньше она носила другое имя и жила иной, лучшей жизнью. Она с недоумением рассматривает бумаги, и ее коллегам приходится извиняться перед посетителями: она, мол, недавно перенесла травму. На суде над тем, кто сбил ее, она слушает, но не слышит. Ей вспоминается другой какой-то суд, где обвинителей было много, а ответчик стар, сед и улыбчив. И каждый раз, когда пересыпают соль или сахар, когда гудит ветер, когда пахнет хвоей, ее память будто бы цепляется за что-то, но так никогда и не добирается до осязаемых вещей. Так она живет с щемящим подозрением, что ее обманывают, как дети подозревают, что их родители на самом деле чужие люди. Подобно ребенку, она обречена собирать беспочвенные доказательства из случайных созвучий и чьих-то шагов.

Тебе самому, случайный прохожий, сочинитель истории о придуманной мною женщине, кажется, что раньше все было иначе, что тебя обманули. Иногда твое тело замирает, ловя ощущения, знакомые тебе неизвестно откуда. Ты читал, что мы жили уже и припоминаем жизнь, и ты думаешь, что вот-вот поймаешь свое предыдущее бытие: но никогда не ловишь его, и твоя уверенность пропадает. Может, было что-то, а может, и нет. Как тебя зовут? - Сяо Лон. Кто ты? Студент. Ты записываешься на курсы английского, чтобы еще раз освежить язык в своей памяти. Ту, кто преподает тебе, ты уже встречал на улице.

Сегодня опять тепло, и мы решили спуститься к озеру. Еще с балкона было видно, как искрится вода. Брат очень неловко сходит по склону. Его грузное тело плохо держится на тонких ногах, он часто теряет равновесие. Он был худым мальчиком, но расплывался по мере того, как терял рассудок. Вместо унитаза он пользуется ночным горшком, который выносит сам.

Мы спускаемся по узкой дороге, где нет автомобилей, проходим через лесок, и я слежу, чтобы он не споткнулся о корень. Издали нас принимают иногда за обыкновенных приятелей.

Мы медленно идем вдоль озера, и я говорю ему: "Посмотри туда, посмотри сюда, как красиво!" Это для меня ново. Вероятно, отсутствие впечатлений в деревенской жизни привело к тому, что игра воды для меня превращается в спектакль. Брат ничего не замечает, глядит прямо перед собой и бестолково перебирает ногами. Мы садимся на берегу, и я вынимаю хлеб, чтобы покормить уток. Они слетаются на мои крошки, кричат, дерутся и страшно пугают брата. Он прячется за моей спиной и стонет, тогда я перестаю кормить птиц. Утки вылезают на берег в тенек, встают на одну ногу и засыпают, сунув голову под крыло.

В сумке у меня бумага и карандаши. Брат радостно на них накидывается и тут же принимается рисовать.

Действительно красив этот день, с желтым солнцем, с ярко-зелеными деревьями, со спящими утками, с нежным теплом неподвижного воздуха. Блики солнца, отражаясь от воды, играют на стволе нависшего дерева. Сегодня все пронизано светом, все так и просится на картину.

А брат рисует что-то совсем другое. Он никогда ничего не срисовывает. Вокруг нас ему все безразлично. Он изображает свои воспоминания: места, которые он якобы посетил когда-то. Только этого не может быть, потому что нет нигде мест с такими яркими красными и синими красками. И неба нет, где комета человеческими руками обнимает солнце. Полулюди, полуобезьяны лезут на башню. У них глаза на животе, и глаза на лбу. Башня на рисунке круглая, ее опоясывают ряды окошек, а в окошках - ни души. Под башней - скопление человеческих лиц, задравших подбородки кверху. Видимо, эти смотрят, как те на башню лезут. Лица маленькие, круглые и одинаковые, будто тысяча близнецов сошлась на площади и до того напугала двоих, что они хотят убежать. А может быть, они лезут, чтобы достать что-нибудь или ремонтировать крышу. Но наверху не видать ни приза, ни поломки. Еще выше - солнце, звезды и комета, вся бесконечная атмосфера.

Я бросаю плоский камешек в воду. Он два раза подпрыгивает. Брат вздрагивает и убирает колени подальше от брызг.

Вечером передо мною снова - Клара. Кто-то смотрит из окна, как она выходит на двор, поворачивает направо и идет по улице. Кто-то любит разглядывать улицу через окно, оставаясь невидимым для прохожих - ведь люди редко поднимают глаза.

Еще один человек должен примкнуть к братству. Этот человек - я. Но, переносясь в Чанчунь, я принимаю другой облик. Я сбрасываю свою жизнь и свое лицо. Мне хотелось бы стать таким, как тот человек, что преподавал когда-то в моем университете. Наверное, ему было лет сорок - сорок пять.

Этот доцент, приехавший из Англии и говоривший с чудовищным акцентом (не английским, а каким-то еще), читал лекции в большой аудитории. Среди исторических фигур он особенно увлекался теми, чья игра была проиграна заранее. Он находил особое благородство в борьбе за cause perdue, даже если средства подобной борьбы не выглядели гуманными. Я помню его рассказ о Юлиане Отступнике, императоре, пытавшемся уйти (и увести за собой страну, давно уже христианскую) обратно в язычество. Еще мне врезалась в память история барона Унгерна. Я даже представлял себе, что являюсь родственником этому балтийскому барону, может быть, по материнской линии. Он поставил себе задачу восстановить все падшие монархии или теократические правления. Начал он с Монголии и там же закончил. Принял буддизм; считался воплощением войны; жил как рыцарь-монах; и все это в двадцатые годы двадцатого века. Его жизнь впервые дала мне понятие о бескрайних степях и о том, что человек может считаться воплощением бога.

От воодушевления голос доцента срывался иногда на верхние ноты. Он не просто преклонялся перед великими людьми человечества, он был одним из них, но жизнь не предоставила ему возможности открыться. В это верил он, и я в это верил. Он родился не в свое время. И в ложном теле - он был узкогруд, худ. Он редко ел, а если его приглашали на обед, то говорил много, и еда остывала на тарелке.

Я был одним из внимательнейших его учеников, и он ценил это. В сущности, кроме коллег, он почти никого не знал в городе. Иногда он приглашал меня к себе домой. Раскрывая книги, он вел меня по таким потайным коридорам истории, о которых я не подозревал. Он хотел, чтобы я называл его Яном и мы перешли на "ты". Он предлагал мне дружбу, что значило для него больше, чем для иных людей брак или постриг. Но я отверг ее.

Желая быть как все, я пугался лихорадки, исходившей от этого человека. Мои ровесники делились на две группы. Одним были важны деньги, карьера, образование. Другим - политические протесты и постель. Я не принадлежал ни к тем, ни к другим, но умел притворяться. Я научился охлаждать себя, я не хотел дрожать от внутреннего напряжения. Я был осторожен тогда и не подозревал, что ничего нет хуже опасливости. Сейчас мне хотелось бы отыскать того английского доцента, который даже не был, кажется, англичанином, и попросить его посвятить меня в рыцари проигранных дел. Он и сам не всегда был таким, он говорил мне: "Когда-то я был равнодушен и боязлив, но потом вдруг как будто спрыгнул с утеса - и лечу!"

Но я уже не очень хорошо помню, каким он был. Только его облик, больше ничего.

Ян, достигший середины жизни, все еще напоминает подростка с тонкой шеей. Он так и не научился полностью повелевать слишком длинными руками и ногами. Иногда в комическом ужасе он сжимает маленькую стриженую голову широкими ладонями. Его большие, чуткие уши против воли улавливают любой шум, и оттого Ян никак не может выспаться. Его лицо сосредоточено в своей верхней половине: глазах, обведенных темными кругами, ушах, носе, до того похожем на клюв, что Ян казался не человеком, а сказочным существом. В серых отглаженных брюках, с крохотными очками на кончике носа, он как фламинго бродит по классу - залетевшая в Чанчунь райская птица - и, рассказывая, улыбается медленно и широко.

Когда-то: выставка в музее - звери. Звери в египетском искусстве. Я думал, что в Египте только бальзамированные трупы, сухие папирусы и книги мертвых. В Египте все движения застыли, все головы повернуты в профиль, а плечи, наоборот, развернуты. Египет: геометрическая форма пирамид. Но оказалось, когда я пошел на эту выставку, что там было и совсем другое: звери, полностью верные природе. Звери, как они скачут и рыщут в лесах. Или в дельте Нила. Через изображения зверей Египет улыбнулся мне. А сквозь Яна тогда, в коридорах университета - что-то еще улыбнулось мне.

10
{"b":"37683","o":1}