ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

"Мне надоело сидеть одной за столиком. Люди так странно смотрели. Может быть, я разговаривала сама с собой".

"А я?"

"Тебя не было. А я нуждалась в этих двух часах в гостиничном номере, в ничьей кровати, где я будто бы ожидала любовника. Синие шторы на окнах. Ковер, кажется, тоже синий. Я помню твои руки на моем теле. Один раз мы играли в го, и ты выиграл. Я в шутку хотела отыграться, но мне нравилось, что ты выиграл. Тогда, в гостинице, я была в раю".

"Как я выглядел?"

"Крючковатый нос, как у совы, огромные глаза, ты часто обводил верхнюю губу языком, ты невысок, но держишься прямо".

"Так выглядит Кассиан".

"Да, я люблю моего мужа. Я горела, когда он был со мной, и продолжала гореть, когда он уходил. Мне как будто не хватало времени, я спешила рассказать ему о себе все и не успевала - он отворачивался. Почему мне так хотелось, чтобы он все обо мне знал? Не лучше ли было бы, если бы мы умалчивали свою жизнь друг от друга? Через некоторое время я уже не решалась говорить. Но чем бы он ни занимался, я думала: время идет, время идет, отчего он не обернется ко мне? - и обрывала себя.

Я хотела все узнать о нем. Я не любопытствовала о деталях его биографии, и сама не понимала, что именно я хочу знать, но некий голос говорил мне, что мое назначение - узнать как можно больше об этом человеке. Что огорчало его в детстве и что радовало. Как в головоломке, где из отдельных частиц надо собрать картину. Я вот так же запоминала мелочи в его поведении, чтобы сложить их в образ, все еще неясный мне. Спрашивать я не решалась.

Мне кажется, будто муж охранял себя. Он давал мне понять, что мы два разных человека, не один. Спрашивал: "Из двух вещей я предпочитаю вот эту, а ты?" Хотя он знал, что я всегда хотела бы того же, что и он. А я догадывалась, что такой выбор расстроит его, и мне приходилось давать противоположный ответ.

Для меня этот человек был неисчерпаем, хотя я научилась скрывать порывы и казаться спокойной. А Кассиан составил обо мне представление и держался за него. Я была той, что любит прогулки и не любит подарки, любит зверей и не любит детей. Но ведь таковы миллионы людей: я знала, что в глазах Кассиана ничем не отличаюсь от них. Его никогда не влекло узнать меня, хотя он женился на мне по любви. Возможно, так было проще; может быть, страшно узнавать человека. Но я всегда сожалела потом, если не заглянула куда-то, не прочла книгу, не поднялась на гору, а люди живут меньше, чем книги или горы. Мне всегда хотелось дотронуться до Кассиана, и в конце концов он устало отводил мои руки. Когда он засыпал, я прислушивалась к его дыханию. Как-никак, у меня было его дыхание, чтобы слушать ночью. Но один раз я поняла: несмотря на близость, я никогда не дотянусь до него.

У других людей было какое-то дело, которым они увлекались, я же ощущала пустоту. Подозреваю, что они придумывали занятия, чтобы не ощущать той же самой пустоты, а я не хотела обманывать себя. Чем шире простор в моей душе, тем больше любви к Кассиану она может вместить. Но неудовлетворенное чувство рождает галлюцинации. Тот момент между сном и явью, когда ты будто спотыкаешься обо что-то. Мне было четыре года, когда я начала жить другой жизнью. Моя мать смотрела по телевизору фигурное катание. Тогда почему-то была большая мода на этот вид спорта, все следили за выступлениями и обсуждали их. Я сидела рядом с матерью: я видела, как одна фигуристка упала, выполняя пируэт. Я спросила, что с ней произойдет теперь, и мать ответила, что ее отругает тренер. Ночью я не переставала думать о падении и предстоящем наказании, о том, чего не показали, но что непременно должно было случиться за пределами стадиона. Я не знала, как тренер ругает спортсменку, и представляла себе, что он наказывает ее, как родитель ребенка, - но жестокость наказания превосходила все, виденное мною. И это была сладкая, странная греза; уже в четыре года: чем хуже, тем лучше. Потом тренер оказывался поражен моей рукой. Я стояла на краю ямы, куда была брошена фигуристка в лохмотьях, оставшихся от ее короткого платьица. И я же смотрела из ямы на торжествующее существо, чья голова упиралась в небо.

Через несколько лет брошенная в яму спортсменка моих ночей сменилась юношей. Это был цыган. Я видела иногда цыганок на улице и слышала об их странной, бродячей жизни, о том, как они гадают и воруют, об их хитрости и бесправности. Я создала человека из этих рассказов, из случайно увиденных лиц и, наверное, из индийских фильмов. Соседка заводила пластинку с тонким мальчишеским голосом, выпевавшим итальянские арии, и я немедленно присоединила это пение к смуглому и бездомному образу. Мы встречались с ним в тех местах, где я обычно не бывала: на чердаках и в подвалах высотных домов, на перекрестках ночных пустынных улиц, у железнодорожных путей. Он был обречен. Его гибель была непременным условием наших встреч. Что-то сладострастное во мне требовало мучений. Салтычиха: вместо крепостных девушек - ночные фантомы.

Когда я спрашиваю себя, во всех ли мечтах присутствовала боль, я вспоминаю другое. В самом начале жизни я устраивала нору из одеяла и, высунув голову, приветствовала проходивших мимо зверей: привет, медведь! Привет, белка! Продефилировав из одного угла комнаты в другой, они терялись в темноте леса. Их сменила фигуристка, затем цыган, а потом был ты.

Я встретила тебя в ресторане. Ты был соткан из моей тоски по Кассиану, жалкое отражение, немой голем, чьи речи я произносила сама. Мы поднимались в комнату... Акт любви, который человек совершает сам с собой, что может быть печальнее? Твое присутствие не обманывало меня. И хотя я называла ту комнату раем, я знала, что мы потеряны в этом раю.

Муж стал подозревать, что я ему изменяю, и тогда я оказалась поймана в собственной ловушке. Ведь я встречалась с тобой лишь из любви к нему (и ее хватило бы на объятья еще нескольких мужчин), а Кассиан думал, что я оставляю его".

"И тогда он убил тебя?"

"С чего ты взял?! - Клара остановилась, и мне пришлось замедлить шаг. Я уже с трудом различал черты ее лица в темноте. До нас доносился запах хвои. Я дотронулся до нагретого дневным солнцем камня, который теперь отдавал саду свое тепло. - У меня заболели родители, и я уехала домой. С тех пор, как мы с Кассианом поженились, я ни разу не ездила туда. Наверное, он рассказывал тебе, как мы познакомились. Он зашел в дом зимой, а я читала книгу. Я очень хотела уехать оттуда, я просила Кассиана увезти меня. Он не понимал почему. Потом он много раз предлагал мне вдвоем поехать в гости к моим родителям, они ему нравились, и этот заснеженный лес, и поезд, и дом - он хотел пережить все еще раз. Я пыталась не допустить этого, но не могла объяснить причину. Из моих намеков и упрямства он составил представление, что меня как-то мучили в детстве, и перестал говорить о поездке. Я так пугалась возвращения, что сама постепенно стала верить, будто там страшные вещи происходили со мной. Стоило только подумать о сказках, слышанных в младенчестве, как волна страха подтверждала мое предположение. Много лет назад они не пугали меня; сейчас эти рассказы вставали из глубин памяти и приводили меня в трепет. Я отказывалась ехать домой, как будто бы серый волк поджидал меня у крыльца.

На самом деле я любила своих родителей; я не хотела видеть, как они стареют, и предпочла бегство наблюдению над естественным, но непереносимым для меня процессом. Меня пугала их старость, потому что я боялась потерять их. Но, уехав, я потеряла их раньше времени, и поняла, что меня страшит не их смерть, а моя боль. Если я не буду их видеть, как будто они уже умерли, то привязанность станет меньше и в конце боль утраты смягчится.

Один раз мне снился сон: мокрое шоссе ночью, лес по обеим сторонам дороги. Машины с ярким светом фар проносятся мимо. Отец сажает меня на плечи, я совсем еще ребенок, а отец и мать - молоды, и они бегут со мной под начавшимся дождем, быстрее, быстрее. Проснувшись, я села в кровати, но рядом тихо дышал Кассиан, и тепло его тела успокоило меня. Ты думаешь, что странно изменять мужу, потому что любишь его, и бросать родителей, оттого что боишься их смерти? Есть переполнение чувства, от которого происходят и более удивительные вещи.

24
{"b":"37683","o":1}