ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Теперь Сяо Лон поднялся и произнес:

Ноги промокли.

Птица низко летит.

Она ли вызвала дождь

Или глаз уронил ресницу?

Он поставил чашу, наклонил голову, как будто приветствуя сотрапезников, и удалился в кухню. Ему тоже хлопали, и Клара - с бoльшим воодушевлением, чем прежде, ибо этот стих оказался ей понятнее. Кто-то идет по грязи в распутицу. Наблюдает за низким полетом ласточки или стрижа. Он чувствует влагу на щеке и не может понять: то ли начался дождь, то ли в глаз что-то попало и вызвало слезу.

Старик механически двигал руку со смычком. Коленопреклоненный в углу комнаты, он казался грудой тряпья, издающей жалобные звуки. На стене под светильником Клара, приглядевшись, увидела рисунок: тонкий ствол дерева. Брат, не дожидаясь Сяо Лона, встал и в свою очередь продекламировал:

Сосна и бамбук

Не слышат друг друга:

Шепот громче молчания.

Ветер дует, стихает.

За стеной раздался звук выстрела.

Один отец рукоплескал сыну. Клара замерла в ожидании того, что произойдет, но ничего не изменилось. Она ждала, когда Сяо Лон выйдет из кухни, но он не появлялся. Отца и брата это, похоже, не заботило. Они тихо беседовали между собой по-китайски, так что Клара не могла их понять, и подливали ей вина. А она не решалась спросить, где же Сяо Лон, потому что знала, что это будет невежливо, что ей не пристало расспрашивать их. Старик музыкант доиграл и скрылся на кухне.

Постепенно разговор за столом умолк и воцарилась тишина. Вино было все выпито, старуха торопливо собирала чаши. Клара почувствовала на себе два взгляда и поняла, что ей пора уходить. Она поблагодарила за прекрасный обед. Отец и брат Сяо Лона отнекивались, извинялись за скромное угощение. Они пожимали Кларе руку, провожая до порога. Клара все еще оглядывалась на дверной проем, где она видела солдат и куда ушли старик со старухой. Она все еще надеялась, что Сяо Лон присоединится к ней. Но оттуда доносились лишь звон посуды и крикливые голоса, из которых ни один не принадлежал ушедшему.

Она спустилась в сад и увидела, что по дорожкам, освещенным яркими фонарями, движутся толпы народа. Все они смеялись, шутили и лузгали семечки, бросая шелуху к подножию деревьев. Ни одно лицо не было скрыто марлевой маской. "Да, конечно, ведь теперь эпидемия кончилась", - растерянно подумала Клара. Она стала искать выход, но не могла пробиться сквозь толпу. Гуляющие шли под руку, дружески обнявшись, или давали друг другу тумаки, громко сплевывали себе под ноги. Наполненный людьми, сад выглядел совсем по-другому, чем прежде, и Клара с трудом различила беседку в ожидании весны и занесенную снегом. Она встала в очередь, чтобы по тонкому мосту перейти на остров фей, но всякий раз кто-то отталкивал ее и проходил мимо. Наконец, она сама пустила в ход локти и пробилась на остров, откуда, по другому мосту, она перешла на противоположный берег. Здесь должна была быть бамбуковая роща, но ее шелест терялся, слышались только крики и смех. Клара вдали разглядела пагоду, спящую на облаках, кто-то зажег светильник на верхушке, и она пошла в том направлении. Кто-то обернулся к ней, крикнул "халло, ю!", но она не ответила на приветствие. Ей только хотелось выбраться, и по дорожкам, где она недавно шла с Сяо Лоном, мимо пагод и беседок, она бежала к выходу, находя по памяти путь. Обогнув стенку, служившую преградой злым духам, она прошла в ворота, пробившись сквозь встречный поток посетителей, и подозвала такси.

Все еще идет дождь. Наш дом отражается в воде. Она струится по стеклам окон. Мы не можем смахнуть ее: из-за плохой погоды мы заперты в доме. Мы закрыты в наших телах и не можем остановить слезы, катящиеся из глаз.

Я придумал братство проигравших, но забыл уже, с чего оно началось. Я все время стоял рядом с ними, а надо было отступить: издали лучше видно. Когда отходишь, перед тобой раскрывается целый вид, как горы из нашего окна в солнечную погоду. Но когда стоишь близко, все распадается на мелочи.

Может быть, завтра я создам братство заново, и оно будет совсем другим. Некоторые говорят: "Начнись жизнь заново, я прожил бы точно такую же". Моя была бы иной, и опять иной.

"Господин Бернард, - говорю я, - что ж за ливень..." Брат ничего не отвечает, он переставляет коллекцию предметов на подоконнике: катушку для ниток, конверт, которым суждено в новом мире стать королевой и кораб-лем. "Смотрите, господин Бернард, вода не прекращает литься, а значит, пора достать с антресолей хорошие брезентовые плащи".

По узкой деревянной лестнице я поднимаюсь на чердак. Она настолько крута, что я боюсь потерять равновесие. Ступени отсырели и не скрипят. Чердак темен: лишь через круглое оконце пробивается свет. Я подхожу к нему: я никогда не видел сад с этой вышины. Даже теперь, когда даль заткана туманом, я удивляюсь тому, как высоко я стою над миром.

А в углу лежит что-то черное, похожее на скинутую шкуру. Это брезентовые плащи, резиновая лодка, никому не нужная сложенная палатка. В молодости дед и бабушка любили ходить в походы. Окруженный чердачной полутьмой, я перебираю старые вещи. Меня подгоняет страх, что нас зальет, что мы промокнем и что рисунки брата намокнут и исчезнут.

Мне нужно остановиться и подумать: есть ли у меня основания для страха? Кто-то - должно быть, я - пугался открывать письма, читать газеты. Я боялся эпидемии. Но никто не заболел, и письма не сообщили страшных известий. Когда я пытаюсь понять, чего же я боюсь, страх убегает, как вода между пальцами.

Сейчас, на темном чердаке, я понимаю, что бояться нечего. Что всю жизнь меня бережно, как карандаш, держал в руке рисующий бол-бол-божка. Я спускаюсь обратно в гостиную и пытаюсь зажечь лампу, но свет не горит. Тогда я иду в постель. За окном еще не совсем стемнело. Бледный дождь окружает спальню. Я представляю себе, как Клара на поезде пересекает землю.

Песчаные просторы, извилистая река...

Круглые здания без окон, конические крыши, похожие на термитники...

Темные профили приземистых деревьев, за ними тонут в дымке поля, из дымки выныривает стадо овец...

Земля: зеленые лоскутья - свежая трава, желтые лоскутья - сухая соломка, коричневые лоскутья - ждущая почва. Деревья отодвигаются к горизонту, их тонкая линия указывает границу глазам, потом пропадает вовсе...

Пустынная темная степь с грядой невысоких холмов...

Внутренняя Монголия, пустота, открытая душа, мерный стук копыт и сердца. Тот, кого расстреливают, превращается в коня или убегает змейкой...

Коробки кирпичных зданий в пограничном городе. Такие же коробки есть повсюду, все города одинаковы, где кто-то решил воздвигать клетки вместо домов, и человек, живущий в них, так мал, так похож на своего соседа или на обитателя кирпичный коробки за миллионы миль отсюда. Но где-то в таком же здании, в тесной квартире, некто, подобный Сяо Лону, думает о Ксанаду...

Пес, кони, коровы...

Одинокий человек на пустыре, идет куда-то, хотя рядом - граница. Но пустырь велик, и если прохожий, не замечая, делает левой ногой шаги меньше, чем правой, то возвратится откуда пришел...

Полоса земли с колючей проволокой, вертикально поставленный камень обозначает границу, мимо смотровой вышки поезд въезжает в Россию...

Вдоль бетонного забора идут пограничницы, одна с русским, другая с бурятским лицом, может быть, подруги, возможно, соперницы, одна замужем, другая нет, вечером ходят на танцы, у каждой есть на окраине огород, но мал урожай в этом скудном климате, в первом городе с другой стороны границы...

За составами пустошь, по другую руку - пересечения улиц. Белье на веревке рвется от ветра. Мужчина смотрит с балкона, каждую неделю он провожает взглядом состав, он так привык, что ему кажется, без его строгого взгляда поезд никуда не тронется. Пассажиры наводняют маленький город, покупают сало и яблоки, бегут обратно на перрон. Деловитая корова спешит по улице на дальний крик петуха...

Дома замкнуты в прямоугольники заборов, дома сложены из бревен. Дома разбросаны наобум, из-за того, что слишком много пространства. Уже не лоскутья, а разноцветные полосы расчерчивают землю. Синее нагорье вдали, густо-желтая трава у поезда в одном месте горит яркой алой линией...

26
{"b":"37683","o":1}