ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Что, Александр Константинович?

- Зачем так официально? Поверь, часа через полтора все наладим. Гарантирую. Зачем нам этот акт?

- Ну-ну, - кивнула поощрительно Полетаева. - Что акт? Бумажка... Но ведь если я промолчу? Ты понимаешь? Как ты будешь со мной разговаривать? "Не обижайся", - говорили ее глаза.

- А если я тебя попрошу? - настаивал Никифоров.

- Давай, Саша, договоримся: ты никогда не будешь меня ни о чем просить, мы уважаем друг друга. Договорились?

- Ладно, - буркнул он. - Но ты хоть подожди у нас часок, не уезжай. А то целый день пропадет... Об этом можно попросить? - "С мужиком было бы проще столковаться", - подумал он и сказал: - Мы открыли секцию картингистов. Машинка маленькая, низкая - ощущение скорости великолепное.

- Да, - откликнулась она. - Ты знаешь, чего хочешь.

- Ну, не обижайся, - сказал Никифоров. - Это я должен на тебя обижаться, а не ты. Загонишь нас за Можай.

- Я еще должна оштрафовать тебя на десять рублей.

- Да? - Никифоров засмеялся. - Штрафуй, я переживу.

И вдруг он вспомнил своего маленького брата Юру, наголо стриженного, щекастого, с глазами-щелками. "Саша, хочешь водички?" - Юрочка, братец-кролик, протянул старшему родственнику, своему пятилетнему сторожу, зеленую пластмассовую баночку с какой-то жидкостью... Вспомнив о глупом Юрочкином пойле, Никифоров захотел представить здоровенного парня, шоферюгу с северных зимников Юрия Константиновича Никифорова, отца двух щекастых мальчишек с глазами-щелочками, похожих на Василия, как две капли воды. Но брат не пришел на помощь. Наверное, по той причине, что в настоящее время он улетел из Сургута в Новосибирск, где защищал в техникуме диплом автомеханика (до этого он мучился в двух институтах), защищал геройски и, следовательно, был занят. "Ну, ни пуха, ни пера, Юрка! - пожелал младшему родственнику Никифоров. - Я тоже занят".

- Чудно, Нина, получилось, - сказал он. - Хочешь, съездим в Москву?

- Хочу, - улыбнулась она. - Но не как санитарный врач...

- Ну да. Пусть санитарный врач поскучает где-нибудь без нас.

Он собрался пошутить, но шутка выдала его раздражение.

Никифоров и Полетаева смотрели друг на друга с удивлением, словно не понимали, почему недавно они испытывали легкое опьянение, когда разговаривали друг с другом.

- Что у тебя нового? - спросила Полетаева.

- У меня хороший козырь. У нас выработка на одного рабочего самая высокая в зоне, сто двадцать процентов.

- А я купила определитель растений. Множество цветов... полистала и отложила. Вряд ли я смогу вырваться в Москву.

- Мы как поссорившиеся дети! - воскликнул Никифоров. - Так и будем киснуть, пока не наладят вентилятор?

Он поглядел на часы: всего одиннадцать минут прошло. В беге тонкой стрелочки, казалось, билась враждебность. Он огляделся: со стены улыбались космонавты, на столе возле нержавеющих медведей с Ярославского завода лежала сумка с газоанализатором и стоял графин с родниковой водой. Чистый родничок из вскрытого давнишней стройкой водоносного пласта бормочет в глинистой теклинке во дворе автоцентра. Что же мы молчим? Неужели из-за этого злосчастного газоанализатора? От кабинета до родничка - две минуты ходьбы.

- Нина, я тоже принципиальный мужик, - сказал Никифоров. - В другом разе я бы не стал тебя уговаривать, но сейчас ты уступи. Ради человеческих отношений... "Ради нас", - хотел добавить он и удержался от крайней чувствительности. Полетаева улыбнулась, со вздохом ответила:

- Все-таки ты меня уговариваешь. - В ее голосе прозвучала нота сожаления и нарождающейся покорности.

- Нина, мы же люди, у нас есть не только закон, но и душа, - утешил он ее.

- Почему-то мне всегда говорят про душу, когда я применяю санкции, вымолвила Полетаева задумчиво. - Совесть, душа... Какая может быть у меня душа, если я сейчас инструмент закона? Тебе не жалко меня? Ты ведь мужчина.

- А ты женщина. Женщина должна уступить.

- Потом мы пожалеем об этом, - усмехнулась она и медленно разорвала акт. - Пусть будет по-твоему. Ты доволен?

- Спасибо, - поблагодарил Никифоров и снова взглянул на часы. Малярка простояла всего двадцать одну минуту. Он связался с диспетчером и распорядился о запуске. - Спасибо, Нина! - повторил Никифоров веселым деловым тоном.

Но он не видел ее: перед ним открылась панорама действующего автоцентра, всех цехов и участков, от мойки до малярки. Тонкая стрелочка толчками гнала вперед секунды его жизни. Ее упорство было непобедимо... Добившись своего, Никифоров почувствовал странное беспокойство. Ему чудилось, что оно исходит от полуулыбки этой решительной, независимой женщины, оказавшейся не такой решительной и независимой, какой она прежде виделась ему. Продолжая благодарить, шутить и рассказывать о напористой заказчице Ивановой, о Кипоренко, картинге, он довез ее до санэпидемстанции, однако все эти минуты будто жил по долгу службы. Полетаева помахала рукой и стала подниматься по ступенькам. Пониже локтя на правой руке у нее темнело масляное пятнышко: где-то испачкала.

Никифоров ощутил облегчение. Стрелочка побежала дальше, дальше... Легко побежала. И он перевел дух.

Лена просила повезти ее в Москву, как будто там их ждало чудо. Мария Макаровна тоже напирала со своими советами... в Москву, проветриться, наплевать на служебную муть! Теща вдобавок умудрилась выведать у Никифорова всякие подробности и принялась расспрашивать: а ты наверху посоветовался? а почему ты не посоветовался? ты со своей самоуверенностью влипнешь в какую-нибудь историю. Она настойчиво твердила, чтобы он поверил ее опыту, что в один час ничего ты не сделаешь, и вовсе не дело должно быть главным для тебя, а твоя жизнь. Какая жизнь, такое и дело. Сколько, говорила, ее гоняли - давай быстрей во что бы то ни стало! - но люди везде одинаковы, сами прилепятся к тебе, если достоин. Вот, говорила, у нее никто не пьет, а пошла в отпуск - пьют, курят, где ни попало, даже заставила одного расписку писать, что бросает пить. И не будет пить!

Никифоров посмеивался, отшучивался.

- А ты не догадываешься, почему жены изменяют мужьям? - с торжественностью спросила Мария Макаровна.

У него была в руках большая чашка с позолотой и дарственной надписью: "Вкусен чай у нас дома. Саше от Марии Макаровны". Он хватил чашкой об пол. Вслед за ней полетело блюдце.

Лена умоляюще сказала:

- Мама, я устала от твоих поучений. Оставь меня в покое.

- А разве я тебе говорю? - изумилась Мария Макаровна.

- Мне.

Лена защитила его. Никифоров оглянулся вокруг, замелькали в глазах блеклые лица службы, но память не остановилась на них, раздвинулась, обнажив грустную даль, откуда никто не возвращался. И тогда он снова подумал: кто теперь ближе Лены? Мария Макаровна собирала осколки, качала головой и улыбалась. Кажется, она была довольна, словно удалось, как она задумала!

"Ведьма!" - решил Никифоров.

Он заходил по кухне, распахнул окно и сосредоточенно смотрел на трясогузку, прыгавшую по деревянной дорожке. Под окном разговаривал с игрушками Василий, зарывая их в кучу песка.

- Что случилось? - шепотом спросила Лена. - Ты какой-то хмурый, беспокойный...

- Я сирота, - усмехнулся он. - Ни отца у меня, ни матери...

- Ты думаешь, мне чашку жалко? - Она положила обе руки на его плечо и тоже стала смотреть на сына. - И правильно, что разбил. Ведь тебе нужна разрядка, правда? Ты сильный, честный человек, все у тебя получится, но бывают просто такие минуты...

Василий держал на ладони лягушонка. Лягушонок медленно заползал в широкий рукав.

- Ой! - засмеялся мальчик и потянул его за лапку.

- Не мучай ты его! - сказала Лена. - Ты как живодер. Забыл ящерицу в банке, а она умерла. Выпусти. Пусть живет.

- Я ему сделаю постельку, - ответил Василий. - И буду ухаживать.

- Лена, пошли погуляем, - предложил Никифоров. - Кот Базилио пойдешь с нами?

Василий нацепил на плечо автомат, меч в ножнах и надел зеленую каску со звездой. В руках держал стеклянную банку с лягушонком. Его лицо было лукавым, насупленным. Он знал, что придется защищать от матери свою амуницию.

20
{"b":"37696","o":1}