ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

3

Шурочка уже легла, читала перед сном, когда вошел Митя и сел рядом с ней.

- Стучать надо, - проворчала она, не отрываясь от журнала.

- Кому стучать? - усмехнулся брат. - Я тебя еще на горшок сажал...

- "Она хочет сказать, что у нас разные стили жизни", - передразнила Шурочка, глядя поверх журнала. - Теперь они будут мучиться, что не так нас воспитывали. Кто тебя за язык тянул? - Она положила журнал себе на живот и приподнялась на локтях.

Митя посмотрел на ее груди, торчащие под сорочкой, сказал:

- Конечно, ты девица смазливая, - сказал таким тоном, будто обругал ее. - Не знаю, с кем ты собралась на природу... Настоящих кавалеров я у тебя не замечал... Может, не поедешь?

- Нету у меня никаких кавалеров, я честная девушка, - отмахнулась Шурочка. - Ты пришел пожелать спокойной ночи?

Митя с семилетнего возраста был прикреплен к сестре как нянька и порой постигал свою ответственность через шлепки матери, когда малышка вдруг куда-то терялась. Избавиться от обузы он не смог, и в его вольное детство постепенно вошла привычка заботиться о сестре. Шурочка до трех лет не разговаривала, лишь агукала и мычала. Он стыдился ее недоразвитости, но, слыша от ребят дразнилку "Муму", сразу лез драться, и с той поры его нос сделался чуть кривым. Митя иногда оттягивал кончик носа, чтобы кривизна стала заметнее, и попрекал Шурочку своим, как он называл, калечеством. В душе он по-прежнему относился к ней точно к маленькой Муму.

Шурочка тоже любила Митю.

Когда сегодня папа спрашивал у него, станет ли он защищать Шурочку, ей было досадно. Она почувствовала фальшь и неуверенность отца. Он нарушал созданный им же самим порядок жизни старших и младших, порядок, который опирался на доверие к детям.

Если вспомнить школьные годы, то родители уже тогда внушили Мите и Шурочке, что хотят видеть их свободными и что свободным можно стать, лишь исполнив долг. Они не проверяли уроков у детей, не наказывали, не донимали тревогой за отметки. Даже не заставляли вскапывать бабушкин огород, хотя во всей Грушовке весной выходили на огород целыми семьями. Не спрашивали у подростков, хотят ли они работать на земле. Хотят - не хотят, а работать надо. Работали и Хохловы. Но при этом Мите и Шурочке выделялись особые грядки, где они сажали все, что им нравилось, и устраивали нечто похожее на соревнование друг с другом. Брат и сестра сами постигали жизнь природы и радость работы без принуждения. Кроме этого, отец открывал им другие тайны человеческой жизни. В его разговорах не слышалось назидательности. Понятие о долге, чести, мужестве нужно было вынести самим из его историй. Вот он рассказывает о неукротимом воине Тарасе Бульбе, о его сыне Андрии, предавшем казаков из-за любви к прекрасной полячке; Тарас в бою сталкивается с Андрием; и отец вдруг спрашивает Митю и Шурочку: что было дальше? Митя убивал предателя, а Шурочка прощала, мирила всех, играла свадьбу.

Почти год Шурочка занималась художественной гимнастикой, научилась выгибаться мостиком, растягиваться шпагатом, вертеться колесом. Если она пропускала тренировку, то тренер звонил и просил объяснения. Он по-своему заботился о ней, был груб, однажды обозвал ее дурой. И Шурочка со слезами бросила гимнастику. Родители согласились с ее решением: она была вправе выбирать сама.

Но на пути воспитания вставали новые преграды: чувству школьного товарищества противостояло требование учителя выдать имя очередного бузотера, тяге к справедливости - развод родителей твоей подруги, желанию иметь джинсы - отвращение к спекулянтам. Как соединить несоединяемое? С годами отцу и матери становилось все труднее отвечать на простые вопросы, которые в конце концов как будто уменьшили их авторитет.

Дети выросли.

Пошла другая учеба, без родительского прикрытия, у текучей жизни. Шурочка угадала свою счастливую особенность: она не знала страха.

Что сегодня случилось? Папа почему-то стал задавать Мите школярскую задачу, мама испугалась... Им делать больше нечего? Шурочка была огорчена ощущением внутреннего неудобства, в котором виноваты были родители, и ждала, что брат что-то прояснит ей.

- У меня новость, - признался Митя. - Ирина беременна. - Он потянул себя за кончик носа и добавил: - Сделала мне официальное предложение: расписаться.

- Фу! - сказала Шурочка. - Почему именно тебе? С кем она только не крутила!

- Ни с кем она не крутила, - смущенно вымолвил он. - Может, поговоришь с ней? Надо что-то придумать.

- "У нас разные стили жизни"! - снова передразнила Шурочка. - Что я ей скажу? Чтобы она делала аборт?

- Я этого не говорил, - зло сказал Митя.

Шурочка встала на колени и укоризненно уставилась на брата:

- Да не надо ничего делать! Ничегошеньки! Было мороженое, вы его съели, и нет мороженого.

Он поморщился. Шурочка уперлась руками в бедра и гибко качнулась влево и вправо.

- Я тебя, бедного гусара, шокирую?

Митя понимал, что она лишь играет в цинизм, но это ему не нравилось, и он пожалел, что затеял весь разговор. Вопрос был в том, что Ирина ему мила и он не хочет поступать с ней по-свински. Но зачем жениться? Они и без женитьбы довольны друг другом и чувствуют, может быть, даже большую привязанность, потому что все-таки свободны. Праздники и удовольствия вместе, будничные заботы - порознь, таков у них молчаливый уговор.

- Шокирую? - повторила Шурочка. - Еще бы! Тебе и терять ее неохота, и выполнять долг благородного человека боязно. Слушай, Митенька, а ты ее хоть немного любишь?

Митя не знал, что ответить, и спросил:

- А ты своего Цыганкова?

- Люблю! - сказала Шурочка и толкнула его в плечо. - Люблю!

Он поймал ее руку и сжал.

- Больно! - укоризненно сказала сестра. - Чего ты? Я не заставляю тебя ни жениться, ни разводиться. Мы с тобой одинаковые: чтобы только нам было хорошо.

- Ладно, Шурик. Доиграешься ты с этим Цыганковым - больнее будет.

Но Шурочка знала, что сказала правду: они действительно любили развлечения и не терпели общепринятых догм, которыми, как правило, прикрывались ограниченные люди. Правда, она карикатурно упрощала их обоих, словно они были законченными себялюбцами, поддразнивая этим брата. Ему не по вкусу Цыганков? Он тревожится за глупенькую сестренку? В том-то и печаль, что, когда дело касается родственников, мы становимся просто бесцеремонными дикарями. А ведь только дикари могли считать, что все вокруг враждебно, и бояться любой неизвестности. Вот и Митя боится, а чего боится, наверное, и сам не знает.

Она быстро решила, что хватит говорить об Ирине и нечего трогать Цыганкова. Что будет, то и будет. Если опасность Цыганкова только в том, что он беззаботен больше, чем остальные, то Митя может считать его своим зеркальным отражением.

- Давай не пользоваться чужими мерками? - предложила Шурочка. - На месте Ирины я бы не стала с запозданием взывать к старорежимной морали... Она весело оскалила зубы, чувствуя, что у нее получается лукавая обаятельная гримаса. - Ха-ха, Митенька! - И показала ему язык.

- Муму! Самая настоящая Муму, - улыбнулся брат.

Он предполагал, что Шурочка была смелой с Цыганковым только на словах и что весь ее "громадный опыт" общения с парнями заключается в десятке неумелых поцелуев да в смутных мечтаниях.

4

Агафонов решил: пора заканчивать северную жизнь, пора возвращаться на родину. Он уже двенадцать лет прожил в северных городках Тюменской области, и эти годы стали сливаться в картину бескрайней дороги, летом раздолбленной бетонки, зимой - проложенного по болотам зимника. Во время езды вспоминался родной дом. Среди однообразной тайги вдруг открывалось голубое окно, в котором было видно семилетнего мальчишку, выпускающего лучшую пару голубей, чтобы приманить чужую голубку. В детстве Агафонов как будто тоже летал вместе с голубями. Но когда он остался в шестом классе на второй год, его отец пришел в Грушовку к деду и разломал голубятню. Отец вырос в поселке, сам когда-то гонял дутышей и турманов, но, переехав в город, хотел видеть своих сыновей горожанами.

4
{"b":"37706","o":1}