ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Никогда не поздно научить ребенка засыпать. Правила хорошего сна от рождения до 6 лет
Материнская любовь. Все самые сложные вопросы. Советы и рекомендации
Темная вода
Между Фонтанкой и Обводным каналом южнее Невского
Вечный. Выживший с «Ермака»
Зеркало для героев
Крепость на семи ветрах
Метро 2035: Эмбрион. Поединок
Я путешествую одна
A
A

— Зачем ты здесь, женщина? — спросил сидевший в кресле человек, лица которого, как ни старался, Андрей разглядеть не мог.

— Я пришла свидетельствовать за него, — сказала Гиданна и красиво, театрально повела рукой в сторону Андрея.

— За Иисуса тоже свидетельствовала женщина, которую он излечил. Не бескорыстное свидетельство.

— И у меня не бескорыстное. Я его люблю.

— Он открыл Книгу Бытия. А всякому знанию — свое время.

— Он не ведал, что творил. У людей книги для того и существуют…

— Открывший Книгу Бытия должен быть наказан. Так они говорят.

Сидевший тоже повел рукой, и Андрей услышал вроде как шум разгневанной толпы. Ему хотелось вмешаться в разговор, но он молчал. Сказывалась служебная привычка поменьше говорить и побольше слушать. Переступая босыми ногами по мягкой траве, он обдумывал сказанное. Похоже было, что сидевший перед ним таинственный Вершитель Судеб не на стороне тех, кто требует наказания.

— Бог не наказывает, а воздает по делам, — сказала Гиданна.

— Ты женщина и потому споришь.

— Я отстаиваю истину.

— Что есть истина? — Вопрос быстрый, заинтересованный. — Никто из людей не может знать ИСТИНУ. Людям рано читать Книгу Бытия.

— Зачем же ее давать людям?

— Тому, кто это сделал, воздается.

— А если ее никто не прочтет?

— Тогда я… умою руки…

Разом погасли, пропали колонны, и откуда-то из дальней дали потекла знакомая мелодия. Андрей узнал песню: "Ах ты, степь широкая… ах ты, Волга-матушка". Вспомнил, где слышал ее последний раз, — в том самом не понравившемся ему фильме Пазолини "Евангелие по Матфею", в котором только эта мелодия и была живой нитью среди — мертвечины, только она и создавала ощущение величественности. Тогда еще он подумал: почему русская мелодия так уместна здесь? Не потому ли, что русская душа, как часто говорят, — последнее прибежище мировой духовности?..

Песня-то его и разбудила. Еще толком не просмувшись, он понял, что уже утро и где-то в деревне слишком громко включили радио. Открыл глаза, увидел большой темный крест на белом боку печки — тень от оконной рамы. Не поворачивая головы, скосил глаза на кровать, думая, что Гиданна еще спит, и чуть не вскочил: кровать была аккуратно заправлена. Мысленно обругав Гиданну за то, что не пришла, ночью, что не разбудила пусть не поцелуями, а хоть как, он стал торопливо одеваться. Запутавшись в штанине, допрыгал на одной ноге к окну, выглянул. Улица была по обыкновению чиста и пуста, только на другой стороне ее возле дома копошилась белокурая девчушка лет пяти. В сенях звякнуло ведро, и вслед за тем приоткрылась дверь.

— Ай ты господи! — послышался голос бабы Тани. — Вот неловкая, так и знала, что разбужу.

— Да уж я встал, — пробормотал он и, кивнув на кровать, спросил игриво: — А где невеста-то?

— Проспал невесту, — засмеялась баба Таня. — Уехала.

— Куда уехала?

— А в город, чай. Не велела тебя будить.

— Как — в город?! — Он сел на лавку, торопясь вспомнить, говорила она про отъезд или не говорила.

— Тут наш один на мотоцикле подвернулся, захватил до станции.

— Как уехала? — опустошенно повторил Андрей. — Не собиралась вроде.

— Да ты загоревал, никак? Примчится, куда денется. Поживешь у нас денек-другой, глядишь — и она тут. Покормлю счас тебя и гуляй, хоть по грибы, хоть куда. Он ел, не замечая, что ест, давился обидой. "Говорила, что любит, а сама… Так во сне ж говорила, в твоем сне. А это все равно, что ты сам себе говорил, выдавал желаемое за действительное…" Баба Таня не сидела напротив, не глядела на него, ходила по избе, что-то делала. А будто в душу заглядывала.

Сказала наконец:

— Не убивайся больно-то. Девка она девка и есть, да еще подневольная.

— Как-подневольная?

— А так. Голос у ей.

— Какой голос?

— А такой. Почище зубной боли. Позовет — не хочешь, да побежишь.

— Ах, вы про это, — догадался Андрей и замялся, не зная, как сказать.

— Про это, милок, про это самое. У нас многие с голосом-та, а таких, как Ганка, нету. Разве что сам Епифан.

— Не, баб Тань, — решился он. — Я тоже поеду.

Сразу после завтрака он и собрался. Кинул рюкзак за спину и пошел. День был чудный, как вчера. И опять к горлу подступила обида: гулять бы с Гиданной, а тут на тебе. За деревней остановился, огляделся. И первое, что попалось на глаза, знакомый сарай. Был он в стороне, но Андрей все же решил заглянуть в него. Захотелось увидеть все, вспомнить, что было. Да было ли? Теперь уж казалось, что и не было ничего. К сараю подходил со страхом, невесть почему вдруг охватившим его. По зыбкой лестнице залез на сенник. Ложиться на то самое место не стал, отошел в сторону, развязал рюкзак, достал фляжку, что всегда брал с собой на всякий случай, приложился и не заметил, как ополовинил. Обида, душившая его, немного отпустила, и он откинулся навзничь, размахнул руки, держа фляжку в левой. Видно, забылся на миг, потому как почувствовал вдруг, что в руках ничего нет. Пошарил в сене, но вместо фляжки под руку лопалось что-то другое, вроде как книжка. Удивленный, он поднял ее и сел, разглядывая. Книжка, похоже, была из тех, что в последнее время заполонили киоски и магазины, — ни фамилии автора, ни названия на глянцевой обложке, только странный рубиново поблескивающий орнамент, то ли птицы какие в замысловатых полукружиях, то ли сказочные зверюги в немыслимых позах.

А на первой странице крупно и жирно, показалось даже, что выпукло, только одна фраза:

ОТКРЫВ ЭТУ книгу, УЗНАЕШЬ то, что смертному ЗНАТЬ НЕ ДАНО.

И все, и ничего больше. Он собрался пролистнуть дальше, но тут вдруг обрушился гром. Так подумалось в первый момент. Гром был рокочущий, растянутый, похожий на рев двигателя, от которого задребезжала драночная крыша и весь сарай затрясся, завибрировал.

"Вертолет! — определил Андрей. — Так низко?! Может, авария?" Схватив рюкзак, он спрыгнул с сенника, подвернул ногу и захромал в сторону, чтобы глянуть, что гам за вертолет такой над самой крышей? Небо было чистое, ни тучки и никакого вертолета. Зато увидел другое — обесцвеченный солнцем выплеск пламени над крышей. Припадая на левую ногу, отбежал подальше, оглянулся. Сарай горел весь, снизу доверху, будто подожженный сразу со всех четырех углов. Жуть прошла через сердце, какой он никогда не испытывал, и ноги сами собой понесли его прочь. Он бежал, забыв про боль в ноге, ничего не видя вокруг. Ветки хлестали по лицу, плотные кусты рвали одежду, но он и этого не замечал, бежал, охваченных страхом. Остановился, лишь когда страх отпустил. Прижался спиной к березе, чувствуя, как дрожит в нем все, удивляясь самому себе, злясь на себя. Стыдоба-то! Вдруг кто видел его, убегающего? Что подумают? Поджег и сбежал, струсил?..

Поразмыслив, он решил, что надо сейчас же идти обратно в деревню и все там рассказать. И про сон, и про Гиданну во сне, и про книжку. Не поверят? В городе высмеяли бы, а в Епифанове поверят. Он шагнул и чуть не упал — так резануло ногу. Огляделся, понял, что находится недалеко от памятного места у ручья, где ему однажды было так хорошо. Решил доковылять сначала до ручья, отдышаться там, остудить горевшую лодыжку. Еще издали увидел кого-то, сидевшего у знакомой копны сена, и узнал Епифана.

— Скидавай кеду-то, — сказал Епифан, когда Андрей тяжело упал на сено рядом с ним.

— Да ничего…

— Скидавай, говорю… Неча в речку лезть со всеми болячками.

— Да не болячка, подвернул только.

— Знамо, что подвернул, потому к говорю: сымай.

Андрей разулся. Епифан обежал пальцами вспухшее место, подул на него, принялся что-то делать, то ли мять, то ли гладить ногу, то ли прикасаться только, бормоча себе под нос непонятное. Легкая ломота поднималась по ноге, разливалась по всему телу. Хотелось потянуться, но Андрей терпел, сидел неподвижно, со скептической ухмылкой наблюдая за стариком.

12
{"b":"37727","o":1}