ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Екатерина улыбнулась.

- Что верно, то верно. Могу доложить, товарищ комиссар, что ни пьянства, ни табачного дыма, ни мата в этом доме вы не увидите и не услышите.

- И они терпят? - указываю глазами на летчиков.

- Ворчат, но терпят,- сквозь смех отвечает Зеленко.

- И все же среди мужчин вам, наверное, неудобно?

- Поначалу было неудобно. А сейчас и они со мной смирились, да и я к ним привыкла. Ребята они хорошие. В обиду меня не дают.

Капитан, стоявший у окна, рассмеялся:

- Наша Катя сама может кого угодно обидеть. Попадись только ей. Язычок что бритва.

...Екатерина Зеленко была единственной девушкой-летчицей, принимавшей участие в борьбе с финнами. О ней немало хорошего слышал я и в начале Отечественной войны. Но потом следы ее затерялись. И только мною лет спустя в разговоре с одним из авиационных командиров снова всплыло имя храброй комсомолки.

- Зеленко Екатерина? - переспросил я собеседника.

- Так точно, она,- подтвердил он и вспомнил обстоятельства ее героической гибели.

Осенью 1941 года Зеленко на своем бомбардировщике возвращалась с разведывательного задания. Над селом Глинское, Сумской области, ее одинокую машину атаковали семь "мессеров". Екатерина отбивалась от них как могла. Один истребитель сбила, но остальные зажали ее в крепкие тиски, из которых вырваться было невозможно. Бомбардировщик загорелся.

С земли наблюдали за этим неравным боем, видели, как летчица направила свой пылающий самолет на ближайший вражеский истребитель и таранила его. Два огненных клубка, оставляя в небе сизый дым, упали на землю.

Я не знаю другого случая, когда бы женщина-летчица таранила вражеский самолет. Это, пожалуй, единственный в истории авиации подвиг такого рода.

Погибла Катя в пору своей молодости. Было ей тогда всего лишь двадцать пять лет. Правительство наградило ее посмертно орденом Ленина. Имя этой храброй сердцем и чистой душой девушки никогда не изгладится из памяти. В Великую Отечественную войну в рядах авиации сражалось немало женщин. Но Кате Зеленко принадлежит в этом пальма первенства.

Из части, в которой служила старший лейтенант Екатерина Зеленко, я вылетел самолетом в Петрозаводск. Случился небольшой перебой с доставкой горючего, и надо было договориться с железнодорожниками, чтобы они сразу же поставили нас в известность, как только прибудут цистерны с бензином.

Начальник железнодорожного узла объяснил, что задержка произошла из-за сильных снежных заносов. Тут же были приняты меры, чтобы воинские эшелоны шли только по "зеленой улице".

Я обратил внимание на состав, стоящий на запасных путях. На платформах было пятнадцать новеньких истребителей И-153.

- Кому предназначены эти самолеты? - спрашиваю начальника станции.

- Не знаю. Документов на них нет. В чей адрес пришли - неизвестно.

- И давно стоят?

- Дней пять, если не больше.

"Раз самолеты оказались в Петрозаводске,- подумал я,- значит, наверняка для нашей армии".

- Эти истребители присланы нам,- твердо заявил я начальнику станции.

- Берите,- согласился он.- Не финнам же отдаю, своим.

Позвонив на свою авиационную базу, я приказал выделить для разгрузки платформ людей, вызвал инженера и техников. Дружными усилиями самолеты быстро сгрузили, перевезли на озеро и стали собирать. А спустя несколько дней выясняется, что они были предназначены для 9-й армии, на ухтинское направление.

Позвонил Рычагов, командовавший в то время ВВС 9-й армии:

- Мехлис мечет гром и молнии. Сегодня собирается докладывать в Москву.

"Ну,-прикидываю, - устроят мне головомойку". После моего возвращения из Китая я больше не видел Мехлиса. Теперь его назначили членом Военного совета 9-й армии. Доложит, сгустит краски, неприятностей не оберешься.

Вечером Филипп Александрович Агальцов, комиссар Военно-Воздушных Сил РККА, предупредил меня, что эксцесса, видимо, не избежать. Ничего хорошего я, разумеется, не ждал. Так оно и вышло. На второй день утром меня снова пригласили к аппарату. Говорил начальник Генерального штаба РККА командарм первого ранга Борис Михайлович Шапошников.

Я объяснил ему свой поступок, извинился. Позже выяснилось: Мехлис, будучи в Москве, договорился о поставке в свою армию партии самолетов. Они пришли, но почему-то задержались в Петрозаводске. Ничего не зная об этом, я решил пополнить авиационный парк своей армии "беспризорными" машинами. И вон какая из всего этого вышла история...

Иван Иванович Колец как мог успокаивал меня:

- Не в личное же пользование ты брал их. Верно? Ну и не расстраивайся. Для общего дела старался.

Объяснение не ахти какое утешительное. Однако оно придало душевное равновесие. Должен сказать, что в трудную минуту я всегда находил у Ивана Ивановича сочувствие и поддержку. Человек он по складу характера был молчаливый, но отзывчивый, сердечный. В его дружбе можно было не сомневаться.

О храбром человеке иногда говорят: он не знает страха в борьбе. Эту поговорку можно было отнести без всяких колебаний и к Ивану Ивановичу. Мне не раз приходилось его упрашивать, когда он без особой надобности вылетал на боевые задания:

- Ну зачем ты рискуешь? Разве без тебя не найдется кому слетать на разведку? Ты же командующий, а не комэск.

А он посмотрит этак осуждающе, махнет рукой и пойдет на взлет. В этом человеке жила какая-то неистребимая страсть быть все время в боевом напряжении, идти навстречу опасности. И если ему по каким-то причинам приходилось оставаться на земле - он просто не находил себе места. Это не было рисовкой или стремлением показать свою отвагу. Такой уж характер у человека.

Герой Советского Союза Иван Иванович Копец воевал в Испании, быстро продвинулся по служебной лестнице. Но в душе он оставался рядовым храбрым бойцом, для которого схватка с врагом в небе была лучшей отрадой.

В канун Отечественной войны Копец командовал военно-воздушными силами Белорусского военного округа. Мне рассказывали: когда фашисты в первый день наступления нанесли массированный удар по аэродромам, Копец сел в самолет и решил посмотреть, что с ними сталось. Потери оказались огромные. И старый честный солдат не выдержал. Он вернулся в штаб, закрылся в кабинете и застрелился...

Сейчас можно о нем говорить всякое: и малодушие проявил, и веру, мол, потерял. Не знаю. В одном я твердо убежден: сделал он это не из трусости.

Дружба, взаимная выручка всегда сопутствовали советским воинам в бою. Я много слышал хорошего о ратном товариществе пехотинцев, танкистов и моряков. Но вдвойне, втройне, как мне кажется, это благородное качество развито у летчиков. Может быть, потому, что они в каждом полете подвергаются известному риску. А может быть, что сама профессия, освященная ореолом романтики, обязывает авиаторов к беззаветной дружбе. Каждый из них готов за товарища пойти в огонь и воду - это доказано бесчисленными примерами.

У летчиков наших такая порука,

Такое заветное правило есть:

Врага уничтожить - большая заслуга,

Но друга спасти - это высшая честь, - проникновенно говорит поэт.

Благодаря взаимовыручке десятки, сотни экипажей, которым грозила смерть или пленение, остались в наших рядах. Боевая дружба цементировала ряды крылатых защитников Родины, поднимала их боевой дух, способствовала проявлению массового героизма.

Я давно знаком с полковником запаса Героем Советского Союза Стольниковым Николаем Максимовичем. В прошлом он был замечательным боевым летчиком-бомбардировщиком, затем летчиком-испытателем. О его мужестве впервые рассказал мне командир полка Добыш еще в начале войны с финнами.

Однажды полк пятью девятками во главе с Добышем вылетел на бомбежку крупного железнодорожного узла противника, где, по данным воздушных разведчиков, скопилось до 70 эшелонов.

При подходе к цели неприятельские зенитчики подбили на самолете Стольникова левый мотор. Машина начала отставать. Командир полка знаками дал понять экипажу, чтобы он сбросил бомбы и возвращался домой. Но Стольников то ли не понял Добыта, то ли намеренно решил до конца быть со своими. Во всяком случае, строя он не покинул. На обратном пути израненную машину атаковали финские истребители.

25
{"b":"37752","o":1}