ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Возле конных дворов завыла собака. Смолкла.

Я сидела, боясь шелохнуться, ждала. Он, наверно, обнимет меня... Ой, страшно! Я наклонила голову, съежилась.

- Звезда упала.

- Чего, Шурк?

- Звезда вон сгорела.

- Где? - Но тут же спохватилась, ответила: - Это, Шурк, чье-то счастье рассыпалось.

Шурка встал.

- Пошли?

- Куда?

- Домой.

У дворов снова завыла собака. Завыла протяжно, тоскливо.

- Шурк, а что ты такой печальный? И гулять не выходишь, и на гармони не играешь. У тебя что-нибудь случилось?

Шурка молчал.

- Скажи. - Я участливо притронулась к рукаву его рубашки.

Шурка резко повернулся, крепко схватил меня за плечи.

- Ты друг мне?

- Друг.

Он не мигая уставился в мои глаза.

- Врешь?

- Нет, нет... - испуганно прошептала я.

Шурка в злой улыбке перекосил рот, сморщился.

- А ну вас, все вы лживые. Ненавижу.

Он оттолкнул меня, сгорбился, тяжело зашагал к своему дому.

- Шурка!..

Я постояла и пошла следом за ним. Шурка сидел на крыльце, плакал.

* * *

Через два дня мы сдали последний экзамен. Закончили семилетку. Получили аттестаты и всем классом пошли в лес.

Шурка был по-прежнему мрачным.

Возвратившись домой, я узнала ошеломляющую новость. Зойка мне сказала:

- Розка выходит замуж.

- Ура!

Я запрыгала и закружилась по комнате.

- Ура! - Схватила Зойку в охапку, поцеловала ее, усадила на кровать: - Рассказывай.

- В воскресенье свадьба. Сегодня они в сельсовет ездили расписываться.

- Ездили уже?!

- Ага... Она в белом платье. Нарядная-нарядная! Красивая-красивая!

Говори, Зойка, говори. Наплевать мне теперь на нее. Будь она хоть трижды раскрасавица. В воскресенье свадьба...

- Шурка будет играть на свадьбе.

Я захохотала.

- Не станет он, Зойк, играть. Ни за что не станет.

Но я обманулась.

Шурка играл на свадьбе, отец заставил. Шурка играл, а отец пил.

Я тоже была на свадьбе. На завалинке стояла, в окошко глядела. Неинтересное гулянье получилось. И все, по-моему, из-за Шурки. Никогда бы не подумала, что можно одной гармонью превратить свадьбу в поминки.

Уж очень грустно играл Шурка. Поначалу песни военных лет:

С берез неслышим, невесом...

. . .

До тебя мне дойти нелегко...

. . .

Ты меня ждешь, и у детской кроватки тайком...

. . .

После этих песен старики, вздыхая, начали вспоминать, кто где когда воевал. Выпили за погибших товарищей, прослезились.

- Давай старинные! - крикнула бабушка Анисья.

И Шурка завел старинные.

Вот мчится тройка почтовая...

. . .

В низенькой светелке огонек горит...

. . .

Догорай-гори, моя лучинушка,

Догорю с тобой и я.

Бабка Анисья расплакалась. Склонила голову Шурке на плечо, всхлипывала и все бормотала:

- Ох, касатик, потешил! Ох, отвел душу! Давай еще, давай...

Под утро свадьба затихла. Мы с Зойкой заглянули в окошко. Батюшки!..

И на полу, и на стульях, и сидя за столом, и под кроватью, и на кровати - всюду спали гости.

На столе все перемешано. Селедка с вареньем, огурцы с молоком, капуста с холодцом, колбаса с брагой. На полу мусор: окурки, обрывки газет, скомканные платки.

Молодые сидели у подтопка на сундуке.

Розка плакала. Васька, муж, ее утешал:

- Брось! Еще день, и все это кончится.

А на улице захлебывалась гармонь. Шурка вовсю наигрывал веселые частушки.

Мальчишки пели:

Давай, тятенька родной,

Давай поделимся с тобой:

Тебе соху и борону,

А мне в чужую сторону.

Вдруг Шуркин голос громкий, задиристый:

По дороженьке пырей,

Последний раз иду по ней.

Больше, Шурка, не услышишь

Поговорочки моей.

На другой день я уехала в пионерский лагерь.

Я ждала этого дня. Ждала и с радостью и с болью, ведь я впервые уезжала из дома.

Утро было пасмурное, сыпалась туманная изморось.

К нашему дому подъехала машина.

- Агриппина, невесту давай!

Я вздрогнула и растерянно взглянула на маму. Сердце мое замерло в тревоге. Мне хотелось, чтобы мама меня не отпустила. Но мама поцеловала меня, торопливо сказала:

- Ну, с богом, не забывай нас. В обиду себя не давай.

- Я, мам, письмо пришлю.

- Пиши, ежели что...

Я забралась в кузов.

В окно, припав лбами к стеклу, угрюмо смотрели Нюрка, Мишка и Сергунька.

Я отвернулась, заплакала.

Куда я? Зачем?

- Стойте! Стойте!

Но шофер не слышал. Машина мчалась, пустынная, пахнущая дымом улица уплывала.

* * *

В пионерском лагере я должна была отдыхать двадцать четыре дня. Но прошла неделя, и на меня навалилась тоска.

По ночам мне все чаще и чаще снилась наша светлая, тихая деревенская улица. Снились мама, Сергунька, Мишка, Шурка. Даже наш поросенок приснился. Будто встал он по-собачьи передними ногами ко мне на грудь и тычется слюнявым пятачком в мой подбородок.

По вечерам, когда девчонки уходили на танцы, я забиралась с ногами на подоконник и смотрела на малиновый закат.

Где-то там, за холмами, наши поля, наша укрытая вязовыми лапами деревня.

Пригнали стадо. Хлопают калитки. Кричат белолобые ягнята. Пахнет парным молоком.

Домой!

Эта мысль пришла мне неожиданно.

Я соскочила с подоконника, закружилась по комнате.

Домой! Домой! Домой!

Присела к тумбочке, написала подруге записку.

"Женя, не сердись на меня. Я больше не могу, соскучилась - сил

нет. Я ушла домой. Скажи пионервожатой, чтоб меня не искали.

П и р о г о в а К а п а".

Спрятала записку под подушку, собрала чемодан и, не раздеваясь, легла в кровать, укрылась с головой одеялом.

Спать. А завтра чуть свет... Перед глазами дорога, дорога, дорога...

Первые солнечные лучи застали меня далеко от пионерского лагеря.

Я присела на чемодан отдохнуть. Вокруг колыхалась рожь. Вспорхнул жаворонок, пискнула мышь. Тишина.

Вдруг послышался шум машин. Над дорогой длинный пыльный шлейф. Из кабины высунулся чумазый шофер:

- Девочка, куда?

- В Малиновку.

- А я в Ключищи. Садись, подвезу.

Кабина. Мягкое сиденье. Запах машинного масла и бензина.

- В гости?

- Домой.

- И я домой. Три дня не был, соскучился. Мишка у меня...

Поворот на Ключищи. Я сошла.

Вьется, петляет теплая гладкая тропинка то среди пшеницы, то среди овса, то по берегу оврага, то по картофельному полю. Легко, весело идти. Хорошо на душе, когда идешь домой.

За бугром показались округлые вязовые шапки. Растут, растут. Деревня. Кудахчут курицы, кричат петухи.

От волнения у меня закружилась голова.

На улице ни души. Дома никого. Поела, побежала в ясли. Мишка с Сергунькой кинулись ко мне:

- Капа!

Я прижала их к себе.

- Тетя Вера, можно, мы пойдем на пруд купаться?

- Идите, идите.

Мутный у нас пруд. Но зато вода в нем... Нигде нет такой мягкой и теплой воды. Залезешь - вылезать не хочется. А Сергуньку палкой не выгонишь.

Мама говорит, что он у нас моряком будет. Уж так любит воду, так любит... Барахтается, пока не посинеет. Дрожит, а все в воду просится.

- Иче, Кап. Иче.

А у самого от озноба все тело в пупырышках, смех. Улыбнешься, а он и рад - бултых в воду. Вытащишь его за руку: присядет на корточки, дрожит.

- Накупался ли?

- Го-о-оже, Ка-а-а-п.

После купанья я расстелила у сарая на солнышке старенькое одеяло. Мы легли на него и уснули.

Вечером я узнала все наши деревенские новости.

Колька работает вместе с отцом на тракторе. Говорят, что он несколько раз проезжал по деревне самостоятельно - без отца, но с тех пор, как своротил у Синицыных плетень, отец запретил ему ездить по деревне.

Шурка работает на лошади. Мои подруги - в огородной бригаде. Пастух дед Григорий, что пас маминых телят, заболел вскоре после моего отъезда. Тяжело, говорят, заболел, в город его увезли - на операцию.

12
{"b":"37753","o":1}