ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В то лето я познакомился с Бхагаваном Шри Раджнишем. Читать заголовки его книг по сей день остается моим любимым занятием. Какой должна быть душа человека, давшего книге название: "Когда туфли не жмут". Сколько в нем образности, иронии, сарказма и любви к идущим. Но его путем я не ходил, так как жил в то лето в совершенной чистоте. Мне кажется, просто не успел. Чувство опять звало меня забыть родных и близких, все и вся, закончить очистку психики в состоянии того экстаза, в котором я находился и познать то, что мне открылось бы внутри меня, но...

В конце июля ко мне приехал Толя Страхов: "Давай, погуляем". Два месяца безоблачного абсолютного счастья стерли из моей памяти путь, которым я к нему шел, а сила мышц не давала и предположить, насколько оно хрупко. И так захотелось один раз вспомнить забытое старое.

Бутылки водки на троих не хватило. Хватило трех. И чуть не случилась ссора. Не с Толей, а с Кешей В., не понявшим что я его ставлю (понятно убеждениями) на Путь, после слов: "Не на того напал", перерезавшим мне за это шнур от колонки, чем привел меня в несказанное удивление. Также как и словами, что он про меня Эрику расскажет.

Утром я почувствовал себя неважно. Было чувство, что в психике находится какая-то щель, куда сила понемногу вытекает. Но все равно ее оставалось много, и я продолжал жить, отмечая в себе появление прежних комплексов и проклиная себя за пьянку. Я решил отнести Павитрину пачку книг от контактерства до нунчак, которые были мной прочитаны. По дороге к нему я увидел девушку, торгующую крышками для закатывания банок. Посмотрев цену, которая была вполне приемлемой и придя к Павитрину я спросил его о том, не нужны ли ему эти крышки. Он спросил об этом Олю. Она не расслышав, продолжала заниматься плитой. Не дождавшись ответа, он переспросил: "Ты скажешь или нет? Человек спрашивает". То, как он сказал слово "человек", меня перепугало. В нем я услышал отчуждение такое, будто Павитрин говорил не обо мне, а о каком-то человеке с улицы, которого он впервые видит и говорит о нем за глаза. Одновременно в этой интонации мне услышалось что-то болезненное или больное личное. Одновременно я услышал полное безразличие к моей услуге. Это был чужой человек. Хотя и тот же самый, но только внешне.

Я лежал дома на кровати, когда у себя в изголовье вдруг увидел Вадима, решающего, что со мной делать. Окружности наших голов были сцеплены, как два обруча в одной плоскости с двумя точками пересечения. Он думал, отчуждаться от меня или нет. Отчуждаясь, он забирал бы у меня неопределенное количество энергии и, если бы я оставался живым, начинал бы ко мне относиться соответственно ставшему у него и оставшемуся у меня. Эта сцепленность и казалась мне происшедшей по тому рассказу Оли о его сломанной защите. Я думал, что это я сломал ее своим внешним видом, хотя я изменился немного, а также своим неординарным поведением, родившим в нем страх расплаты за свое прошлое ко мне отношение. Хотя я вел себя вполне культурно. Это видение стало переломным моментом как в моем состоянии, так оно и дало мне исходную точку отсчета причин моих душевных проблем. Расстояния для меня не существовало. Точнее, я думал, что впечатав ему в психику себя страхом своего появления в новом качестве, я, тем самым сделав ему доминантный очаг, вынудил его тем самым постоянно думать обо мне, отнимая у него энергию. Ведь, думая о ком-либо, мы заряжаем его своей энергией. Даже больше. В.Сафонов и Д.Кандыба писали, что для передачи мыслей и энергии надо представить больной орган человека или его лицо. А в какой-то магии я прочел обратное о возможности забора энергии подобным способом. Поэтому я и не мог Уйти, так как считал, что не имею на это право. Поэтому я и считал все последовавшее после внутри меня частично справедливым, тем более, что жизнь, как мне казалось, подтверждала мои мысли.

-А! - сказал Вадим, что означало "к черту", и приложил усилие. У моей правой ноги поле распахнулось и энергия хлынула красным потоком в направлении к их дому. Уровень оставшейся остался как до просветления. Но этот перепад ощущения от мужа до юноши не мог не сделать юношу, уже прошедшего инициацию, неудовлетворенным мгновенным возвращением в юность. Но что было делать. Когда я пришел книги забирать, то увидел, что его приплюснутый затылок округлился, а он сам налит какой-то свежей энергией и не прячет глаз, как это было раньше. Чувствовалось, что он принял какое-то решение. Разговор прошел как обычно, но пошел он меня провожать с помойным ведром. "Ты его еще вспомнишь!" - с негодованием подумал я.

Следующим было не только видение. Я стоял на огороде лицом на север. Город оставался на юге. Вдруг сзади из-за сопок по пояс приподнялась фигура Вадима. Своими руками он замкнул мне в затылке кольцо. По ним к нему тут же хлынула моя желтая энергия. Я тут же стал таять. Ужасу, охватившему меня, я хода не дал. Руками сделав такое же кольцо перед собой, я напряг мышцы. Половина моей энергии опять вернулась в них, и видение исчезло, оставив меня потрясенным и истощенным. Я понимал, что такого не может быть, что увиденное мной может быть просто видением или галлюцинацией. Но если бы я это только видел. Я это переживал. Увиденное полностью подтверждали мои чувства. Я был действующей его частью.

Углубление в несоответствие внутреннего мира с внешним.

Летнее освобождение моей души по моим планам завершалось поездкой сначала на Сахалин самоходом - вниз по Амуру, а затем на запад к отцу. После этого круиза и окончательной помощи в освобождении души своим близким все мои дела на Земле становились исчерпанными, и за ними виднелось что-то неопределенно грандиозное. "Что-то будет - перейду в свободную форму существования во Вселенной или в жизнь на Земле в обществе", - я еще не знал и не планировал. Сейчас, становясь из-за вытекания силы прежним, умом я продолжал цепляться за свои летние планы, не желая сдавать позиции. Каждое такое цепляние на мгновение оживляло геркулесовские чувства и служило самообманом для ухода из реальности. Но помимо "спускания" моей мощи, в моей психике заработали прежние комплексы неполноценности, усиливаемые болью в правом полушарии. Боль эта непрерывно была связана с именем Павитрина. Если весной моя вера в то, что она пройдет, покрывала и заглушала ее, то сейчас реальность и обозреваемые перспективы делали меня беззащитным перед ней. Оживлявшиеся воспоминаниями прошлых планов, геркулесовские чувства приглушали эту боль, растворяя меня в себе, и я решил продолжать их реализовывать.

Поездка самоходом вниз по Амуру, где надо, договариваясь с людьми, требовала иметь достаточную веру в себя, и поэтому отпала сама по себе, и я пошел в кассы трансагенства. Стоя в очереди в тот момент, когда моя очередь была следующей, мне вдруг показалось, будто в тот день, на который я беру билет, рейсов нет. Заняв место в очереди, я пошел в справочное бюро. Расписание, висевшее там, подтвердило мне это. Пока я обдумывал день отъезда, моя очередь прошла. И вдруг я понял, что только посмотрев в справочном бюро расписание, я смотрел день отлета у другого рейса. Когда я вновь подошел к справочному бюро, то смог убедиться в этом. Мой же рейс, лететь на котором запланировал я вначале, в этот день был. Моя ошибка меня шокировала, как и мое сомнение перед самой кассой. И в первом и во втором случае я почувствовал подчинение меня чьей-то воле, чье воздействие на мою психику включает и выключает мое сознание в нужные моменты, чтобы разрушить мои жизненные планы и показать мне мою никчемность и собственное превосходство (надо мной). И не просто показать, а хладнокровно и целенаправленно действуя, размазать меня как человека в первую очередь в моих глазах, а затем уже и глазах всех остальных людей. Носителя этой воли определить было нетрудно, так как правое полушарие было настроено на одну фамилию, постоянное воспоминание которой вызывало у меня страх, боль и ее проклятье.

Назад в очередь я не встал, потому что моя ошибка показала мне, что я сошел с Пути. Легкость свершения всех дел стоящего на Пути исчезла, и сам факт совершения этой ошибки, как и представление сложностей, могущих возникнуть теперь с приобретением билета выбил меня из веры в себя пониманием случившегося, и мне ничего не оставалось делать, как повернуться к выходу и направиться домой, переживая за себя. Одновременно автоматически и незаметно исчезли планы путешествий по России и свету и как-то однозначно возникло решение идти в институт. Для восстановления мне необходимо было сдать два экзамена. Каждый из них я сдавал раза по три. Я был уверен, что я знаю ответы на вопросы билетов. Когда же я начинал отвечать, оказывалось - не знал. Я думал, что для моего ответа необходимо показать лишь правильный ход мысли и мышления, а эрудиция легко восполнима перед уроком, но преподаватели не всегда так думали. В результате моя уверенность в легком и быстром ответе, рожденная рассчитыванием на взаимопонимание с преподавателем тут же обрывалась, если он начинал "копать" конкретные факты, к знанию которых я и не стремился. Но это было по дисциплинам, в основе которых лежат конкретные медленно изменяющиеся во времени факты, например, география. Дисциплины, теоретическая база которых базировалась на абстрактных данных, для меня вообще не имели смысла: текучесть жизни не давала никакой конкретности в планировании дел завтрашнего дня так же, как культура правильного мышления говорила не заботиться о них, что давно уже стало самим моим мировосприятием, а здесь необходимо было вести расчет того, что в жизни десять раз к необходимому моменту может измениться, как и не случиться вообще. Такими дисциплинами для меня были генетика и все науки, в которых присутствовал расчет. Анализ, как форма чистого мышления, у меня практически отсутствовал, несмотря на то, что необходимое небольшое проанализировать я мог достаточно точно. Легкость мышления отсутствовала вообще. Я знал истинность или неистинность говоримого моим собеседником, но часто был непредсказуем сам для себя. Особенно в дружеском общении. Я мог сделать мгновенный анализ как только что сказанной фразы моего собеседника, так и всей встречи, не задумываясь насколько это может сказаться на наших отношениях. Иногда в редких случаях я говорил, сам не осознавая сказанного. Просто понимал, что в сказанном мной есть какой-то здравый смысл или эмоциональный заряд, что собеседником будет воспринято положительно. Так оно часто и случалось. Единственное, что постоянно приносило мне боль - это то, что многие говоримые мной слова вдруг вызывали у людей на лице негатив, в то время, когда я выкладывал им свою душу. И тут я ничего не мог поделать. Я чувствовал, что причиной этого являются какие-то излучения из моей психики, сопровождающие сказанное мной, накрывая его сверху.Человек вдруг обижался и стремился закончить разговор в то время, как я оставался чист перед ним.

30
{"b":"37776","o":1}