A
A
1
2
3
...
15
16
17
...
70

– Мне пятьдесят лет, а тебе тридцать шесть. Я долго думал, что сумею от тебя оторваться. В Венеции молодые люди удивительны… я надеялся, что они помогут мне забыть тебя. И каждый раз, когда ты мне изменял, я пытался проделать то же самое. Но без радости, без вкуса. Лица и тела, которые не являются твоим, не могут меня удержать. Не больше часа. Все время одно и то же разочарование, тот же провал…

У признания был странный привкус, который он с удивлением открыл. Он прислонился лбом к стеклу и продолжал говорить не поворачиваясь.

– Рисовать, продавать мне надоело… Все эти люди, что говорят мне о моей карьере… Мне следовало бы посещать салоны, галереи… вместо того, чтобы ждать здесь, пока ты соблаговолишь показаться. Пока ты подашь мне милостыню – одну ночь! Но я склонен ошибаться, потом, это я тебя лишил девственности.

Он почувствовал, что Ален подошел к нему, потом ощутил его руки на своих плечах, его дыхание на затылке, его голос, который пробормотал:

– Я этого захотел, Жан.

– В то время, да, это была твоя манера протеста. Ты хотел переспать с мужчиной, чтобы понять что-то. Я был почти ровесником твоего отца. Или это было то, что ты искал. Ты хотел уйти от опеки и, может, таким образом защититься. Ты чувствовал себя сиротой, ты презирал мать, ты боялся Шарля… и себя самого, возможно!

– И тебя!

– Меня? Почему? Я всегда был у твоих ног! Я позволял тебе жить как тебе удобно, я согласился на то, чтобы ты скрывал меня, как что-то постыдное. В среде, где я рос, гомосексуализм принимали, это не составляло никакой проблемы, но для тебя – да, как и для твоей семьи истинных буржуа. Ты не хотел на них походить, тем не менее, ты не вынес бы исключения из их клана. Каждый раз, как я увозил тебя куда-нибудь ужинать, надо было отъезжать на сто километров, чтобы ты был уверен, что не встретишь ни одного знакомого! С твоим совершеннолетием, я думал, все изменится, потом после смерти Шарля я надеялся, что… Но нет. Ты держишь меня на расстоянии, потому что это тебя устраивает.

Когда руки Алена скользнули с плеч к бедрам, он резко высвободился и повернулся.

– Нет, не делай этого. Единственный раз я с тобой говорю, послушай меня до конца. Если мне не изменяет память, я ни разу не докучал тебе своими речами?

Ален отступил на шаг и прошептал:

– Ягненок горит.

– Мне плевать!

Очень раздраженный, Жан-Реми пересек комнату и выключил духовку.

– Для кого, ты думаешь, я занялся кухней? Не по призванию же! А чтобы задержать тебя здесь на часик, чтобы увидеть твою улыбку… Чтобы ты выпил двумя стаканами больше и немного расслабился. Но ты все время настороже! Когда мы состаримся, мы будем на том же уровне. Нигде…

Он схватил тряпку, вытащил горячее блюдо и бросил его в раковину с такой злостью, что забрызгал все вокруг соусом.

– Я говорю тебе в первый и последний раз, я больше не хочу жить так, потому что меня это изнуряет…

Ален в ступоре смотрел на Жана-Реми оттуда, где он стоял. Он сделал шаг к нему, остановился.

– Если бы я не… – начал он.

– Не что? О, не жалей ни о чем, иди отсюда, если хочешь, ты не обязан слушать мой бред!

– …не сохранял дистанцию, ты бы быстро предпочел мне одного из твоих венецианцев, нет?

– Что?

– Может, я хотел продлить свое присутствие в твоей жизни?

Голос Алена стал хриплым, как если бы это признание стоило ему больших сил, но он продолжил в своем порыве:

– Может, твои путешествия в Италию заставляли меня думать, что я был для тебя чем-то дополнительным? Развлечением? Твоей местной связью, когда ты приезжал сюда? Ты красив, богат, знаменит! А я, что я? Сын семьи, который портит картину Морванов, которого оставили играться с деревьями поместья! Ничего больше нет в моем списке наград. Без образования. То малое, что я знаю, исходит от тебя, я не хотел-бы быть твоим учеником.

Он преодолел дистанцию, которая их разделяла, обнял, не мешкая, Жана-Реми за шею и притянул к себе. Он поцеловал его с неожиданной силой, которая, скорее, была похожа на отчаяние, чем на любовь. Когда он отдышался, то пробормотал:

– О чем мы говорим, Жан?

– О Магали… О твоей дикой независимости, о твоих тайнах.

На этот раз у Жана-Реми не было желания убегать, он не двигался и вздрогнул, когда Ален стал расстегивать пуговицы его рубашки.

– Я не думаю, что ты в нее влюблен, нет. На самом деле то, что она для тебя представляет, это, прежде всего, Винсен… Я ошибаюсь?

Ален разом напрягся и приблизился к Жану-Реми.

– Винсен? Почему?

– А ты как думаешь?

– Мы поссорились много лет назад! Я… Винсен для меня…

Так как ему не удалось закончить, Жан-Реми сделал это за него.

– Кто-то, кого ты сильно любил.

– Да. Но не так! – защищался Ален, чуть не разозлившись. – Ты, правда, не понимаешь? Винсен мой брат. Он такой, каким никогда не смог бы стать Готье. Я не задаю себе вопросов об этой дружбе, я отказываюсь это делать.

Жан-Реми был уверен, что, если бы он настоял, одно только слово могло приблизить их к катастрофе. Ему оставалось лишь надеяться, что все, в чем только что неохотно признался Ален: его комплексы, сомнения – было частью его чувств. Это был неожиданный подарок, почти обещание на будущее.

– Иди сюда, – сказал он, держа его руку. Или… Нежность, которую он испытывал к Алену, не имела границ, преград, он мог всем пожертвовать без сожалений. По крайней мере, отныне он знал своего настоящего соперника, который был всего лишь призраком.

– Но, в конце концов, Винсен, это все увеличится в три раза! Я не оспариваю твои аресты, но я сказала бы, что ты нападаешь на наших адвокатов!

– Не надо все смешивать, Мари. Никто не может обходить закон, когда я заседаю в суде. Не буду же я по-другому относиться к делу, если тот или иной защитник будет представлять контору Морван-Мейер?

Они сидели за отдельным столиком, в глубине ресторана, где имели обыкновение встречаться, на набережной Гран-Агустен. Она отодвинула тарелку, аппетит пропал.

– Ты очень принципиален…

– И мои суждения редко бывают ложными. Что доказывает их рациональность. Ты согласна?

– Ох, Винсен!

Она принялась барабанить кончиками пальцев по узорчатой скатерти.

– Твоя карьера волнует меня намного больше, чем адвокаты конторы, – согласилась она неохотно. – Но я выдерживаю их занудство каждое утро! И это потому, что ты носишь имя Морван-Мейер. У них создается впечатление, что ты полностью на их стороне.

– Это глупо!

Да, да…

Она секунду посмотрела на него, расстроенная тем, что больше не могла видеть в нем того доброго младшего кузена, для которого она всегда была старшей сестрой, разрешавшей конфликты четырех мальчиков. Так же как и прилежного подростка, который, хотел нравиться отцу и приходил к ней в комнату, чтобы она объяснила ему ту или иную главу из административного кодекса. Ни даже молодого человека, который сумел ее успокоить после провала ее первой защитительной речи. Ужасный опыт, когда она в первый раз говорила в суде. Шарль не остался до конца, унизив ее настолько, что она не могла прийти в себя, но Винсен выслушал ее после окончания и повел выпить по стаканчику. Быть может, он решил пойти в судебное ведомство, чтобы не делать ошибок при защите.

– Ау! Ты куда пропала?

Он улыбался, доброжелательный, уверенный в себе, и она задумалась, не стала ли она, в конце концов, ненавидеть его за то, что он при любых обстоятельствах держал себя в руках.

– Никуда. Давай на мгновение забудем о работе. Что у тебя там?

Прямые вопросы о его личной жизни доставляли ему трудности, она это хорошо знала.

– Я еду в Валлонг через несколько дней, – неохотно проворчал он.

– Один? С детьми?

– Нет, еще рано, Магали не готова их видеть сейчас. Она просто согласилась со мной поговорить.

Его горечь чувствовалась, даже если он сохранял спокойствие. Мари наклонилась немного над столом и прошептала:

16
{"b":"378","o":1}