ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Быть по сему, - сказал Подкова. - Как зовут тебя?

- Я - Шахын, староста водоносов, отныне и навсегда слуга твоей светлости. Славный государь, бедняки на веки веков запомнят твое имя за то, что милость оказываешь им.

- Узнал я про то, что случилось в пятницу, и про ярость народа супротив Гьорца. Где Трандафира?

- Здесь, батюшка, - вставая с колен, почтительно отвечала цыганка. Она была опрятно одета, и серебряные монеты позванивали у нее в косах.

Его светлость Ион Никоарэ пристально поглядел на нее, потом тронул коня и отъехал.

Безногие и безрукие, кривые и слепые били поклоны в пыли пустыря и жалобно тянули:

Господи, не выдай нас

Басурманам в грозный час!

Пожалей нас, не карай,

Упаси наш мирный край.

Когда господарский выезд воротился во дворец, у крыльца дожидался Никоарэ гонец есаула Елисея. Он поклонился, держа шапку в руке. То был Митря Богза, бывший чабан.

- Что скажешь? - спросил Никоарэ.

Воин приблизился и склонил голову. Никоарэ понял, что весть тайная, и повел его с собой в сени.

- А теперь говори.

- Светлый государь, - отвечал Богза, - послал меня наш есаул поведать тебе, что Александру, брат твоей светлости, вышел без дозволения из-под руки есаула и один куда-то ускакал к Молдове. Поначалу мчался и я за ним, а со мною был Доминте Гырбову. У лесистой горы, называемой, как я узнал, Боура, мы его оставили - нужно было воротиться к нашим сотням.

- Добро. А потом?

- А потом ничего, светлый государь. Есаул послал меня с вестью к тебе - и все.

Никоарэ смотрел на ратника остановившимся взглядом.

- Хорошо, - отвечал он тихо. - Ступай на кухню, пусть тебя накормят. Обожди. Пошлю с тобой ответ. Где теперь есаул Покотило?

- Светлый государь, есаул вступил в горы, его и не найти теперь. А мне он велел остаться тут, при тебе, пока он не пожалует сюда сам с боярами, коих захватил.

- Добро. Иди к капитану Петре, поведай ему все, что мне поведал. Ступай.

Подкова говорил мягко, но как только Богза вышел из сеней, в душе его разразилась буря. Он сумрачно озирался, словно искал что-то. Затем пошел в опочивальню и кинулся ничком на постель. Тут же вскочил и разыскал пояс с воинским оружием. Быстро опоясался, потом снял пояс и отшвырнул его.

- На что мне все это? - глухо бормотал он, словно охваченный безумием. - Все идет успешно, и вдруг этот камень, о который я спотыкаюсь. Мирские слабости, а побороть их нету сил.

Усевшись в кресло, он порылся в кимире и, достав грамоту матушки Олимпиады, бережно поднял ее двумя перстами, точно дорогую, бесценную вещь. Долго разглядывал ее и вдруг, злобно бросив на пол, вскочил и, себя не помня, принялся шагать по комнате от двери к постели и от постели к столику черного дерева, отделанному перламутром. В длинной и узкой опочивальне, уставленной немногими разномастными вещами (иные были дорогие, иные совсем простые), с одной иконой и потухшей лампадой в красном углу, с голыми стенами и без ковров на полу, какой-то опустевшей, словно за один краткий час этого дня все вдруг унесло отсюда бурей, - он испытывал чувство глубокого одиночества, как на чужбине, в каком-то безлюдном углу, ему было душно, словно в каменной темнице. Гневно ударил он ногой в расписной сундук, стоявший у окна, и по звуку понял, что в этом хранилище пустота.

- Ах! - страдальчески простонал он и, отшвырнув носком сапога грамоту, лежавшую на полу, забросил ее под столик черного дерева.

Остановился. За дверью послышался кашель деда Петри. Никоарэ, сердясь на самого себя и стараясь овладеть собой, оборотился, однако улыбнуться старику не мог.

Старый воин озабоченно глядел на него.

- Что бы там могло стрястись, государь? Богза поведал мне о нашем Ликсандру. Будь милостив, не суди его больно строго; ведь он брат тебе и всегда был храбрый воин.

- Он нарушил повеление своего государя, - тихо, но сурово произнес Никоарэ, пристально глядя в глаза великому армашу.

Старик рванулся, словно кто толкнул его в спину, приник к руке Никоарэ, и слезы затуманили его глаза.

- Государь, не суди его, не узнав, что случилось. Немедля вскочу на коня, захвачу с собой несколько ратников и отправлюсь в путь. Завтра к вечеру доставлю его сюда. Пожалей, будь милостив, вы ведь дети одной матери.

Никоарэ вздохнул. Казалось, он смягчился. Но взгляд его был все так же угрюм.

- Ступай, дедушка, и привези этого безумца.

Слезы текли по лицу старика Гынжа и падали на его седые усы. Он не двигался с места.

- Иди, дедушка, - мягко добавил Никоарэ, положив руку ему на плечо.

Дед Петря склонил голову и вышел. В дверях сабля его зацепилась за косяк.

"Плохая примета", - подумал про себя Подкова и сам улыбнулся такому суеверию, свидетельству слабости его в этот час.

Открыв дверь, он крикнул стражу:

- Позвать ко мне логофета [хранитель государственной печати, ведавший канцелярией господаря] Раду.

Потом вспомнил, что новый логофет по горло занят делами. Был праздничный день. Но Раду Сулицэ вызвал в логофетство дьяка по молдавскому письму и двух его учеников для составления и рассылки по городам государевых повелений. Старостам и пыркэлабам предписывалось, не мешкая, без малейшей задержки отрядить ко двору государя Никоарэ самых старых капитанов мазыльских и рэзешских дружин; оным капитанам надлежит войти в государев суд, каковой вскорости начнет свою работу.

- Не будь нас, что бы поделывали власти? - приговаривал молдавский дьяк Штефан Христофор. - В великой кручине пребывали бы власти. Кто записывает приказы? Мы. Кто рассылает их? Опять-таки мы. И все должны нашим грамотам повиноваться. Да будет тебе известно, твоя светлость, что Штефан Христофор - опора Большого приказа еще со времен покойного господаря Петру Рареша. Частенько меняются государи - таковы уж невзгоды и печали мирские, а Большой приказ долговечен и служит всем государям. Ни турок с ним ничего не поделает, ни господарь; мы от перемен не зависим, мы - Большой приказ и ведаем всеми делами и порядками в Молдавском господарстве. Вот написал я грамоту, и дело пойдет как по маслу. А ученикам моим Мыцу и Кодоману только и остается, что подрезать и чинить добрые гусиные перья. Я пишу, и господарская власть заботы не знает.

У деда Христофора ноги с трудом носили бренное тело, отяжелевшее не только от долгих прожитых лет, но и от слабости человеческой: уж очень любил Христофор вино собственного виноградника в Бучуме; штофчик сего вина непременно носил он с собою в приказ. Силой, заключенной в сем штофчике, надобно объяснить и те истины, какие он охотно открывал всем, кто желал его слушать, и его храбрость в обращении со старшими. А впрочем, он был добрым, носатым и совестливым стариком. В политику не вдавался, знал свой шесток, оставался самим собой - Штефаном Христофором Гусиное перо - и жизнь свою посвятил Большому приказу Молдавии. Ученики Мыцу и Кодоман, такие же тщедушные заморыши, как и их учитель, только молодые, поведали деду Христофору, что новый логофет - книжник, ученей всех книжников и ученых на всем белом свете. Хе-хе! Сие не волновало старого дьяка Штефана Христофора - никто не мог его превзойти!

- На-ка, вот, послушай:

"Его милости пыркэлабу Ковурлуйской волости, поставленному в княжение его светлости Иона Никоарэ.

Восстань, внемли и не мешкая пришли в стольный город достойнейшего и старейшего мазыльского капитана твоей волости. И не делать тебе по-иному.

Господарь повелел, великий логофет печать приложил, дьяк Штефан написал."

- Добро, дед Христофор, - сказал логофет Раду. - Послать подобные же грамоты в остальные двенадцать волостей.

- А что я говорил? - весело смеялся старик, открыв щербатый рот и горделиво пыжась в серой своей свитке. - Все напишем. Только поначалу надобно мне начертать грамоту, веленную самим государем. Не то разгневается, коли замешкаюсь. Грамота про Мирославское озеро, где учинилась распря промеж монахов и негодников крестьян. Пропишу я им, крестьянам, и постращаю: не угомонятся, вспомянет о них государева сабля.

74
{"b":"37810","o":1}