ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Лузер
Закон трех отрицаний
Подарить душу демону
Психовампиры
Eat. Большая книга быстрых и несложных рецептов
Метро 2035: Эмбрион. Поединок
Скрытые чувства
Все ведьмы – рыжие
Инструктор ОМСБОН
A
A

-- Они порвались.

Его комната была маленькая, красная. Красные ковры на трех стенах, и четвертая стена -- окно с красными узкими шторами. Между ними оставалась щель, в которую лился красноватый вечерний свет.

-- Что у тебя было с тем парнем из десятого класса? -- небрежно спросил Ромка. -- Он приезжает в школу с "Нахимов

ского проспекта". Как его зовут?

Но я ничего не ответила. Я молча легла на его постель, увидела розоватый потолок, а потом его лицо с расширенными глазами, склонившееся надо мной. Он молча стал расстегивать рубашку, и когда ее края уже совсем разошлись, показав плечи и впалый живот, и он уже совсем хотел ее скинуть, я сказала:

-- Не надо. Ты знаешь, Роман, мне тебя не надо...

II - ЯЛТА

Лето долго не держится в памяти -- слишком много было зимы.

Я помнила прошлое лето ясно и без сожаления, а чтобы вспомнить позапрошлое лето, нужно было сделать усилие, но усилие делать не хотелось, точно так же как ничего не хотелось вспоминать.

Весной я поехала с "Пражской" в Серебряный переулок. Было начало марта -- то время, когда снег еще полностью не сошел, а только глухо ухнул и черной коркой прижался к земле. Почти во всех домах форточки в окнах оказывались раскрытыми, и даже несколько окон распахнулись наружу в пронзительный, но уже весенний холод.

Я шла по Арбату мимо замерзших продавцов гжели. Они грелись у раскрытых дверей кафе. Я быстро взглянула на них, и они в ответ взглядами вцепились в мое лицо, умоляя купить расписные тарелки и блюдца. От холодного воздуха белое стекло с синим рисунком казалось прозрачным. Синее на белом -- как будто бы эти маленькие безделки на раскладных столиках выпили остатки зимы вместе с холодом и ослепительным снегом.

Я прошла мимо разбитого дома, прислонившегося к Вахтанговскому театру. От здания остался только фасад с пустыми окнами без стекол, подпертый с жилой стороны огромными шестами. Казалось, что театр переходит в огромную декорацию, которая из-за своих размеров не уместилась на сцене.

Я посмотрела на театр, простилась глазами с продавцами гжели -- они отвели взгляды, отпуская меня, -- и шагнула в Серебряный переулок.

В Серебряном переулке оказалось очень тихо, но не было абсолютной тишины, и даже не из-за того, что сюда врывалось бурление Арбата или доносились звуки проезжающих машин, а оттого, что одно из окон на втором этаже было раскрыто, но сама комната виднелась неясно -- только полоска обоев, белых, в синих всполохах.

-- Ты ничего не понял, -- вырвался из окна голос, -- ничего!

В ответ что-то зазвенело.

-- Ты разбил... -- послышался тот же голос. Но что именно разбил, так и осталось внутри комнаты.

Этот болезненный картавый голос, вырвавшийся в весенний воздух улицы, принадлежал моей матери...

Еще с утра бабка упрашивала меня поехать в Серебряный переулок.

-- Умоляю тебя, Зоечка, -- говорила она, -- съезди, что тебе стоит?

Я молчала и с любопытством смотрела на нее.

-- У нас кончились деньги, -- и как доказательство протягивала мне пустой кошелек. -- Я бы поехала сама, но ты же знаешь, как тяжело мне в метро... А потом, может быть, ты хочешь забрать оттуда свои вещи? Помнишь, ты собиралась?

-- Помню, -- согласилась я.

На лице бабки загорелась надежда. Она даже покраснела.

-- Ну так что? -- ласково спросила она.

Я засмеялась...

Я поднялась на второй этаж и позвонила в дверь.

-- Это они, -- услышала я голос матери, и что-то в ответ произнес голос отца, но я не разобрала что.

Она открыла дверь и встала на пороге. На мгновение ее лицо переменилось и снова стало приветливым.

-- Ты? -- равнодушно-радостно спросила мать. Они ждали каких-то близких друзей, потому что она была в домашних брюках и вытянутом свитере.

-- Привет, Зоя, -- ласково сказал отец и, не глядя на меня, прошел по коридору с осколками блюдца.

-- Пообедаешь с нами? -- заботливо предложила мать, уходя на кухню. Я сидела в комнате с окном, распахнутым в переулок. С улицы долетали голоса.

-- Ну как там бабушка? -- нарушил молчание отец.

-- По-прежнему пожирает селедку.

Его лицо передернулось, но он промолчал. Он смотрел мимо меня в раскрытое окно.

-- Вы кого-то ждали? -- спросила я.

-- Так, друзей, -- неопределенно ответил отец.

-- И чем они занимаются? -- снова спросила я, чтобы поддержать разговор.

-- Ничем, -- беспечно рассмеялся он. -- Ну ты же знаешь наших друзей.

-- Знаю, -- кивнула я, хотя никого из них я не знала.

Я знала только, что однажды, очень давно, я жила здесь, в Серебряном переулке. Бабка почему-то попала в больницу, и мать с отцом забрали меня к себе. Я почти ничего не помнила об этом периоде жизни, кроме того, что мне очень нравилось у них жить в большой высокой комнате с темно-синими стенами, хотя в действитель

ности они оказались светло-голубыми. Отец с матерью жили в соседней комнате, наши комнаты соединялись дверью с двумя створками, но они никогда не входили ко мне через нее, они всегда заходили из коридора, потому что эта дверь была заперта. Я пробовала смотреть в замочную скважину, но ничего не видела -- в замок был вставлен ключ; зато очень хорошо слышала все их разговоры, из которых не понимала ни слова. Но один разговор я все-таки запомнила, потому что мне показалось, что речь идет обо мне.

-- Послушай, а если она умрет?

-- Не говори так, -- попросил отец, -- она моя мать.

-- Я знаю, извини. Но она так тяжело больна!

-- Тогда мы заберем девочку к себе, -- сказал отец.

-- Заберем девочку... -- повторила мать, -- но я не хочу! -- И зарыдала.

Иногда я сомневалась, происходил ли этот разговор в действительности, или он мне приснился и я запомнила сон и по ошибке принимала его за явь, точно так же как светло-голубые стены считала темно-синими.

Несколько лет назад я рассказала об этом матери.

-- У вас был такой разговор? -- спросила я.

Когда я приезжала к родителям, они делали вид, что я постоянно живу с ними, как будто бы я не приехала раз в полгода с "Пражской", а просто вошла с улицы после прогулки.

-- Как ты могла, Зоя? -- спросила мать и тревожно обернулась к отцу.

-- Как ты могла? -- послушно повторил он и вдруг пытливо посмотрел на меня и сказал: -- Тебе, наверное, приснилось...

Мать внесла в комнату супницу, они переглянулись с отцом, и отец пожал плечами; как будто бы она советовалась с ним, что у меня спросить, а он не знал.

-- Ну как там бабушка? -- наконец нашлась мать.

-- Я только что рассказала папе, -- ответила я.

Отец развел руками.

Мы молча обедали.

Мне было неловко оттого, что я сижу перед ними и ем их суп из фарфоровой тарелки. Им было неловко оттого, что они ждали друзей, а вместо друзей пришла я. Они чувствовали досаду, они не знали, о чем со мной говорить, и тяготились. Мы сидели друг против друга и испытывали одно и то же желание -- чтобы я как можно быстрее ушла; но суп в моей тарелке все никак не кончался, и тарелка казалась бездонной.

-- А как у тебя с деньгами? -- поинтересовалась мать.

-- Ничего.

-- Я дам тебе немного?

-- Дай...

Она поспешно выдвинула ящик тумбочки, достала несколько светлых бумажек и протянула мне. Я не глядя сунула деньги в карман.

-- Подожди, я дам еще! -- сказала мать и снова потянулась к тумбочке.

-- Да не надо, не надо!

Суп в тарелке наконец-то закончился.

-- Нет, ты возьми! -- настойчиво, с раздражением сказал отец.

-- Хорошо, папа, -- послушно согласилась я, передразнивая его.

Отец с матерью переглянулись, и мать слегка покачала головой, утешая: нет-нет, тебе показалось.

-- У вас холодно, -- сказала я, оборачиваясь на улицу. Улица плескалась внизу, и я почему-то вспомнила тоскливые глаза продавцов гжели. Они жадно прислушиваются к говору прохожих, не спросит ли кто-нибудь у них цену за их безделки, и из-за напряжения не различают плеска улицы. -- Еще даже снег не растаял, а вы распахиваете окна!

5
{"b":"37847","o":1}