ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Перебрался оператор ко второму камню. И под ним - осьминог. К третьему - и там. Выгнал он одного, включил кинокамеру и поплыл следом за животным.

Удирает осьминог. Раздувает и сокращает тело, размахивает из стороны в сторону плетью-щупальцами. Человек - следом. Плывёт, камеру около глаз держит. Света над песчаным дном много, так и лучится песок, так и играет свет на голубоватом зыбком животном.

Хорошие получаются кадры!

Верно говорили - полно здесь осьминогов. Целый город.

П О Д Б И Т А Я Ч А Й К А

Мы с приятелем шли по берегу моря. Вдруг видим: впереди на гальке сидит крупная серая птица. Она сидела, тесно прижимаясь к камням и втянув голову в плечи, как человек, которому холодно. Увидя нас, птица привстала.

- Глянь-ка, подранок! - сказал мой приятель. - Давай поймаем?

Птица - это была чайка-моевка - сделала несколько неуклюжих прыжков и с размаху тяжело плюхнулась в воду. Я заметил, что, когда она прыгала, крыло её волочилось отдельно, сзади, как будто привязанное на верёвочке.

Чайка поплыла от берега. Она плыла, а серый лоскут крыла тянулся позади неё.

- Здорово ей саданули! - сказал приятель. - А ведь охота здесь запрещена!

Я промолчал. Чайка выплыла на солнечную дорожку и закачалась на ней изогнутой чёрной лодочкой.

Мы ушли. Мы вернулись в избушку к рыбакам-ненцам, у которых остановились на день-два.

- Чайка? С перебитым крылом? - переспросил меня Гриша Ардеев, один из рыбаков. - С весны ходит. Приезжий один ранил. Как человек или песец идут - она в воду. Косатка плывёт - она на берег. Лето выживет.

- А зимой?

Гриша не ответил.

На другой день мы отправились ловить чайку. Мы решили забрать её с собой в Ленинград. Я пошёл по берегу, а приятель, взяв у рыбаков лодку-карбас, поплыл следом.

Чайка была на месте. Только на этот раз она не сидела в камнях, а бродила у воды и выклёвывала из прелых водорослей рачков. Заметив меня, она сошла в воду, и, когда послышался скрип уключин, попробовала нырнуть. Сухое крыло, как поплавок, удержало её. Тогда птица повернула и снова очутилась на берегу.

Скользя по круглым, обкатанным водою камням я поспешил к ней. Чайка завертела головой и тяжело побежала к подножию обрыва, который поднимался над галечным пляжем.

Крутая стена сырой глины шла вверх ровно, без уступов, и только кое-где из неё торчали кривые корни мёртвых деревьев.

Чайка стала карабкаться вверх. Я полез следом. Лез, лез. Как вдруг сырая глина подалась, оставляя за собой две блестящие канавки, я съехал вниз.

О берег стукнул носом карбас. Я повернулся к приятелю.

- Знаешь что? - сказал я ему. - Оставим её здесь. Как её везти, как кормить? Рыбы не напасёшься.

- Давай хотя бы поймаем её и отрежем сухое крыло. Всё ей легче будет.

- Давай.

Чайка сидела высоко под сухим чёрным корневищем и смотрела на нас красным раненым глазом.

Мы полезли вдвоём.

Я уже протянул руку, чтобы взять её, как вдруг чайка с криком вывалилась из укрытия и, ударяя живым крылом по глине, покатилась вниз.

Она дождалась, когда мы слезем, и снова вскарабкалась на обрыв. Ей было очень трудно: испачканное глиной крыло отяжелело, но птица упорно волочила его.

- Полезем ещё? - спросил я.

- Не поймать её нам! - сказал приятель.

Чаячий глаз, как огонёк, горел вверху. Распластав одно крыло, тесно прижимаясь грудью к земле, птица внимательно смотрела на нас.

- Разве ты не видишь? - сказал я. - Она лучше умрёт, но не пойдёт к нам в руки.

Мы стояли, задрав головы, и смотрели на чайку. Еще недавно это была прекрасная большая птица. Таких больших чаек я не видел нигде. Ей, наверное, ничего не стоило добывать большую рыбу и улетать каждую зиму в далёкие тёплые края.

Потом мы сели в карбас и медленно поплыли вдоль берега.

Был август - конец короткого полярного лета. Дело было на побережье Баренцева моря. Зима здесь наступает в октябре.

Д В А Р А Д И С Т А

Служили на Охотском море два радиста. Один - на рыбачьем сейнере "Волна", второй - на грузовом пароходе "Пугачёв".

Рано утром садился радист "Пугачёва" за чёрный металлический ящик с блестящими ручками - радиостанцию, включал её и начинал передачу. Он нажимал пальцами то коротко, то длинно на медный рычажок - радиоключ, и в воздух летели то короткие, то длинные гудочки: пии-ии-пии-пи-пи...

И бывало, что радист "Волны" в это время надевал наушники, слышал сигналы и, привычно складывая их в буквы и слова, читал:

- "П-е-р-е-д-а-ю д-л-я в-а-с п-о-г-о-д-у..."

Потому что именно так радисты всего мира разговаривают друг с другом.

- Куда идёте?

- На Камчатку.

- А мы на Сахалин.

Вот и весь разговор.

Но однажды случилась беда. Сейнер наскочил в тумане на камни, пробил себе дно и стал тонуть.

Рыбаки бросились к насосам. Напрасно - холодная вода всё равно заполняла судно.

- Не успеваем откачивать воду, - сказал капитан. - Надо звать помощь.

А радист был уже в своей каюте. Стоя по пояс в воде, он отвинчивал от стола радиостанцию.

Вода в каюте поднималась всё выше и выше, а радист всё работал. Он сломал отвёртку, до крови ободрал пальцы, но всё-таки снял станцию и вытащил её на палубу.

Пии-пи-пи... - полетели в воздух тревожные гудочки.

Но на этот раз они были слабые-слабые: станция отсырела и работала плохо. Никто не отвечал радисту.

Волны бормотали уже у самой палубы.

- Видимо, помощь не вызвать, - сказал капитан.

И вдруг радист услышал в наушниках знакомые сигналы. Это отвечал "Пугачёв". Никто на всём море не смог разобрать слабых сигналов "Волны", а радист "Пугачёва" разобрал. И тогда он стал повторять их, работая на своей сильной станции:

"Всем! Всем! Всем!"

Теперь по всему морю, на всех кораблях слышали громкие и ясные, звучавшие как команда, сигналы:

"На помощь! На помощь!"

Четыре парохода, три катера, два гидросамолёта свернули с пути и направились к "Волне".

"Пугачёв" тоже спешил. Он обогнал другие корабли и первым пришёл к месту аварии.

"Волны" уже не было видно. Над водой торчали только её мачты. За них держались, плавая на спасательных кругах, люди.

Рыбаков вытащили. Когда они, сменив одежду, собрались в каюте парохода, радист "Пугачёва" спросил:

26
{"b":"37888","o":1}