ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Клиффорд Саймак

Последний джентельмен

После тридцати лет и нескольких миллионов слов настал такой день, когда он не смог написать ни строки.

Ему больше нечего было сказать. Он сказал все.

Книга — последняя из множества книг — окончена неделю назад и скоро будет опубликована; и в нем нарастала пустота.

Он сидел у окна кабинета, ожидая человека из журнала и разглядывая лужайку с вечнозеленым кустарником, березами и клумбами тюльпанов. И удивлялся — почему его так беспокоит, что он больше не может писать?! Ведь он сказал гораздо больше, чем другие люди его профессии, сказал искренне и, как он надеялся, убедительно.

Его место в литературе прочно и устойчиво.

«И, возможно, — подумал он, — так и надо — остановиться теперь, достигнув вершины своего искусства, а не клониться к упадку, когда острые зубы старости начнут грызть дело моей жизни…»

У него, однако, оставалась необходимость писать; врожденное сознание того, что отказ от писательства — предательство, хотя он и не имел представления, по отношению к кому совершается предательство. Более того: в нем пульсировала оскорбленная гордость и то ощущение паники, которое испытывает только что ослепленный человек.

Но это глупость, говорил он сам себе. За тридцать лет писательства он выполнил работу целой жизни. И хорошую работу!

Не просто возбуждающую или пошлую, а порождающую чувство удовлетворения и покоя.

Он оглядел кабинет и подумал о том, что обстановка комнаты способна отражать личность человека, живущего в ней: ряды переплетенных в кожу книг, аккуратность массивного дубового стола, пушистый ковер на полу, старые удобные кресла, чувство прочности и соответствия всего своему назначению.

Послышался стук.

— Войдите, — сказал Харингтон.

Дверь открылась. На пороге стоял старый Адамс — сгорбленные плечи, снежно-белые волосы; совершенная картина старого слуги.

— Джентльмен из «Ситуэйшн», сэр.

— Хорошо. Проводите его сюда.

Это вовсе не было хорошо — он не желал видеть журналиста. Но соглашение было заключено много недель назад, и теперь ничего не оставалось, как пройти через это.

Журналист больше походил на бизнесмена, чем на писателя, и Харингтон удивился — как подобный человек способен писать четкой прозой, которая составляла славу «Ситуэйшн».

— Джон Леонард, сэр, — сказал журналист, пожимая руку Харингтону.

— Рад вас видеть, — ответил Харингтон, впадая в привычный гостеприимный тон. — Садитесь. Я много лет читаю ваш журнал. А колонки Харви прочитываю регулярно. Все посетители мечтают взглянуть на него.

Леонард сел в кресло, указанное ему Харингтоном.

— Мистер Уайт, — сказал он, — шлет вам наилучшие пожелания.

— Очень любезно с его стороны. Поблагодарите мистера Уайта от моего имени. Я уже несколько лет с ним не виделся.

И думая об этом, он вспомнил, что виделся с Престоном Уайтом всего один раз — около двадцати лет назад. В то время этот человек произвел на него большое впечатление — сильный, самоуверенный, точное отражение журнала, который он издавал.

— Несколько недель назад, — произнес Леонард, — я разговаривал с вашим другом. Сенатором Джонсоном Эпрайтом.

Харингтон кивнул.

— Я знаю сенатора много лет и всегда им восхищаюсь. Вероятно, это можно назвать притяжением противоположностей. Мы с сенатором совершенно не похожи.

— Он глубоко уважает вас.

— А я — его. Но этот вопрос о назначении Государственным секретарем… Я затрудняюсь…

— Да?

— О, он вполне подходящий человек, — заметил Харингтон. — Очень честный и упорный. То, что нам нужно. Но есть соображения…

Леонард выглядел удивленным.

— Конечно, вы не…

Харингтон устало махнул рукой:

— Нет, мистер Леонард. Я смотрю на это единственно с точки зрения человека, который всю жизнь отдал служению обществу. Я знаю, что Джонсон воспринимает подобную возможность с чем-то, близким к ужасу. В прошлом не раз бывали моменты, когда он намеревался подать в отставку, и его удерживало только чувство долга.

— Человек не может просто так отвергнуть возможность возглавить Государственное управление. К тому же на прошлой неделе Харви заявил, что сенатор примет этот пост.

— Да, я знаю. Я читал его статьи.

Леонард перешел к делу:

— Я не хочу отнимать у вас слишком много времени, поскольку уже собрал кое-какие материалы…

— О, все в порядке. Можете не стесняться. Мне совершенно нечего делать сегодняшним вечером до самого ужина с матерью.

Леонард слегка поднял брови:

— Ваша мать еще жива?

— Для своих восьмидесяти лет она более чем жива. В стиле матерей Уистлера. Спокойна и прекрасна.

— Вы счастливый человек. Моя мать умерла, когда я был еще очень молод.

— Мне жаль это слышать. Моя мать — настоящая леди до кончиков пальцев. Сейчас немного таких осталось. Я уверен, что очень многим ей обязан. Возможно, больше всего я горжусь тем, что написал обо мне ваш редактор, Седрик Мэдисон, несколько лет назад. Я послал ему благодарственное письмо и все время собирался с ним встретиться.

— И что же он написал?

— Он написал, если я правильно понимаю его мысль, что я последний выживший джентльмен.

— Прекрасные слова. И вам, вероятно, понравился бы Седрик… Временами он кажется странным, но, подобно вам, он — увлекающийся человек. Дни и ночи проводит в редакции.

Леонард достал из своей папки несколько листков с заметками, просмотрел их и отыскал нужную страницу.

— Мы готовим большой очерк о вас, — начал он, обращаясь к Харингтону. — С портретом на обложке и фотографиями внутри. Я уже многое о вас знаю, но есть кое-какие вопросы и несообразности…

— Не уверен, что я вас правильно понял.

— Вы знаете, как мы действуем. Проделываем изнурительную работу, чтобы быть уверенными в истинности каждого факта. Беседуем с друзьями детства нашего героя, с его учителями, со всеми кто способен помочь лучше понять его. Посещаем места, где он жил, подбираем слухи, маленькие анекдоты. Тяжелая работа, но мы гордимся тем, что проделываем ее.

— И имеете на это полное право, молодой человек.

— Я отправился в Вайлунсинг в Висконсин, — продолжал журналист. Ведь, как известно, вы там родились.

— Очаровательное место, насколько я помню. Маленький городок, зажатый между рекой и холмами.

— Мистер Харингтон…

— Да?

— Вы не родились там.

— Простите?

— В окружной книге записей рождений — вас нет. И никто вас не помнит…

— Это какая-то ошибка. Может быть, вы шутите?

— Вы учились в Гарварде, мистер Харингтон? Выпуск 1927 года?

— Верно.

— Вы никогда не были женаты, сэр?

— Была девушка… Она умерла.

— Ее звали Корнелия Сторм?

— Да, это ее имя. Этот факт мало кому известен.

— Мы делали свою работу, мистер Харингтон.

— Я не это имел в виду. Тут нечего скрывать. Но и выставлять напоказ тоже нечего.

— Мистер Харингтон…

— Да?

— Не только Вайлунсинг и все остальное… Нигде нет записей о вашем обучении в Гарварде. И никогда не существовало девушки по имени Корнелия Сторм.

Харингтон распрямился.

— Это отвратительно! — воскликнул он. — Что это значит?

— Простите. Возможно, мне следовало найти другой путь, а не вываливать на вас все сразу. Если хотите…

— Хочу. Думаю, вам лучше уйти.

— Не могу ли я что-нибудь сделать?

— Вы уже достаточно сделали. Вполне достаточно!

Он снова сел в кресло, сжав поручни дрожащими руками и слушая, как уходит журналист.

Когда хлопнула входная дверь, он позвал Адамса.

— Я могу для вас что-нибудь сделать? — спросил Адамс.

— Да. Скажите, кто я такой?

— Но, сэр… — удивленно сказал Адамс. — Вы — мистер Холлис Харингтон.

— Благодарю вас, Адамс. Так я и думал!

Уже смеркалось, когда он повернул машину на знакомую улицу и подъехал к обочине перед старым домом с белыми колоннами, стоящим в стороне под сенью больших деревьев.

1
{"b":"37941","o":1}