ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Странно, что вы удивлены, — спокойно продолжал Мэдисон. — Ведь Харви действительно много лет был вашим отцом или даже больше, чем отцом. Днем и ночью вы были ближе к нему, чем к любому другому существу. Он следил за вами и руководил каждым вашим шагом. И взаимоотношения между вами были гораздо реальнее, чем вы можете предположить.

— Но почему? — спросил Харингтон, в то же время отчаянно ища выхода, ища защиты, более существенной, чем связанные полы пиджака.

— Не знаю, как сказать вам, чтобы вы поверили, — крайне искренне заявил Мэдисон, — но отцовские чувства вовсе не были обманом… и сейчас вы ближе к Харви и даже ко мне, чем к другому любому существу. Никто не может сотрудничать так долго с вами, как Харви, и не выработать при этом глубокой привязанности. Да и я желаю вам только добра. Хотите, мы докажем это?

Харингтон хранил молчание, но при этом дрожал. Знал, что не должен дрожать, и дрожал — то, что говорил Мэдисон, имело глубокий смысл.

— Мир холоден и безжалостен, — продолжал Мэдисон. — У него нет жалости к вам. Вы не создали теплый и приятный мир, и теперь, когда вы поняли это, он отвергает вас. У вас нет причины оставаться в нем. Мы можем вернуть вас в мир, который вы знаете. Мы дадим вам безопасность и комфорт. Там вы будете счастливы. Вы ничего не выиграете, оставаясь здесь. Никакого предательства человеческой расы нет в том, что вы вернетесь в мир, который вы любите. Вы теперь не можете повредить своей расе. Ваша работа сделана.

— Нет! — воскликнул Харингтон.

Мэдисон покачал головой:

— У вас очень странная раса, Харингтон.

— Моя раса! — закричал Харингтон. — Вы говорите, как будто…

— У вас есть сила, — перебил его Мэдисон, — но вас нужно подталкивать, чтобы вы ощутили ее. Вас нужно ободрять, за вами нужно ухаживать, вам нужно дать проблемы и поставить перед опасностью. Моя главная обязанность — вызвать в вас эту силу. И я не позволю ни вам, ни кому-либо другому помешать мне выполнить свой долг…

Вот она — правда, кричащая о себе в запоздалом узнавании. Она всегда была таковой, и он давно должен был увидеть это.

Он взмахнул молотком единым рефлекторным движением, жестом ужаса и отвращения, и услышал крик, как будто кричал кто-то другой, а не он сам:

— Черт побери, да вы же не человек!

И в то время, как молот описывал дугу, Мэдисон отшатнулся в сторону. Лицо и руки его менялись, тело тоже, хотя изменение не самое подходящее слово для этого случая. Как будто тело, лицо и руки того, кто был Мэдисоном, с облегчением возвращались к своей обычной форме, после того, как их держали в заключении в человеческом теле. Человеческая одежда разорвалась из-за этих изменений и теперь висела клочьями. Он был больше или казался больше. Он как будто был вынужден сжиматься, чтобы соответствовать человеческим стандартам, но это был гуманоид и лицо его существенно не изменилось, хотя приобрело слабый зеленоватый оттенок.

Молот звякнул о стальную поверхность мостика, и существо, бывшее Мэдисоном, двинулось вперед с чуждой уверенностью. А со стороны Харви донеслась буря гнева и раздражения — отцовского гнева против непослушного ребенка, который заслужил наказание. И наказанием этим была смерть, потому что никакой непослушный ребенок не должен мешать выполнению важнейшего долга. И когда эта бушующая ярость ворвалась в его мозг, Харингтон ощутил единство машины и чужака, как будто они двигались и действовали, слившись воедино.

Послышались фыркающие, кашляющие, гневные звуки, и Харингтон обнаружил, что, согнувшись и напрягая мышцы, движется к чужаку, явившемуся из тьмы, окружающей его пещеру. Он двигался почти на четвереньках и, преодолевая ужасный страх, чувствовал огромную силу в своем грубом зверином теле.

На мгновение он был ошеломлен, осознав, что фырканье и кашель исходят от него самого, но это мгновение быстро прошло: он не был больше ошеломлен, он точно знал, кто он и чего хочет. Все другие мысли и воспоминания были поглощены звериным желанием убивать.

Он схватил чужака, рвал его плоть, ломал кости и в этой жестокой борьбе, в этой работе убийства, едва замечал удары клюва и когтей противника.

Послышался ужасный крик боли и агонии откуда-то из другого измерения. Работа была сделана.

Харингтон скорчился над телом, лежащим на полу, удивляясь рычанию, все еще доносившемуся из его собственного горла. Он выпрямился, взглянул на свои руки и в тусклом свете увидел, что они красны. А крики Харви из ямы превратились в стон.

Пошатываясь, он добрался до перил и посмотрел в яму: из всех соединений Харви вытекали струи какой-то темной жидкости, как будто жизнь и разум уходили из него. И где-то далеко голос говорил:

— ДУРАК! ПОСМОТРИ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ! ЧТО ТЕПЕРЬ С ТОБОЙ БУДЕТ?

— Мы пойдем дальше одни, — ответил Харингтон, не последний джентльмен и уже не неандерталец.

На одной руке у него был порез, откуда сочилась кровь, лицо было мокрым, тело болело, но в основном все было в порядке.

— МЫ ВЕЛИ ВАС ПО ДОРОГЕ, — говорил умирающий голос, теперь слабый и далекий. — МНОГО СТОЛЕТИЙ МЫ ВЕЛИ ВАС ПО НЕЙ…

«Да, — подумал Харингтон, — да, мой друг, вы правы. Некогда был Дельфийский оракул, и множество попыток поправить мысли до него! Как хитро — раньше оракул, а в наши дни аналитический компьютер. А где же в промежутке — в монастыре? Во дворце? В какой-нибудь конторе? Хотя, возможно, операция не должна была быть постоянной. Возможно, толчки нужны лишь в кризисные моменты. И какова истинная цель? Направлять ковыляющие шаги человечества, заставлять людей думать так, как им нужно? Или сформировать человечество в нужном для чужаков направлении? И какой была бы человеческая культура без вмешательства? И он, он сам, — был ли он тем человеком, кто должен вынести окончательный приговор столетиям этой работы? Не в своих словах, конечно, а в словах этих двух: одного — в яме, другого — на мостике. А может, их было не двое? Может, это одно существо? Может ли быть, что это лишь часть одного существа, и они не могут жить друг без друга? Когда умер Мэдисон, умер и Харви…»

— Беда в том, друг, — сказал он, обращаясь к лежавшему на полу существу, — что во многих отношениях вы были слишком близки к людям. Вы действовали тайно и совершали ошибки…

И самая грубая ошибка — что они позволили ему описать неандертальца в ранней книге.

Он подошел к двери, остановился и на мгновение оглянулся на скрюченное тело на полу. Через час или два его найдут, и, вероятно, вначале решат, что это Мэдисон: а затем заметят перемены и поймут, что это не Мэдисон. Они будут очень удивлены, тем более, что сам Мэдисон исчезнет. Они будут удивляться и тому, что случилось с Харви: он больше не будет работать. И отыщут молот!

«Молот! — подумал он. — Боже, я чуть не забыл про молот!»

Он повернулся, схватил его, ужасаясь мысли о том, что было бы, если бы он забыл молот! На нем отпечатки пальцев, и полиция потребовала бы рассказать все, что он знает. Но ведь и на перилах могут быть отпечатки пальцев! Нужно их стереть.

Он достал носовой платок и принялся вытирать перила, удивляясь в то же время, зачем он это делает. Ведь ему не может быть предъявлено никакое обвинение.

«Невиновен?» — спросил он сам себя.

Может ли он быть уверен? Был ли Мэдисон злодеем или благотворителем?

Узнать это уже невозможно.

Человеческая раса так прочно встала на подготовленный для нее путь, что теперь вряд ли свернет с него. Весь остаток своих дней он будет гадать — правильно ли он поступил?

Он искал знаков и предзнаменований. Он думал: неужели все тревожные события, о которых он читал, предотвращались этим существом, что лежит теперь на полу?

Все ночи ему придется бороться с кошмарами о предначертании, которое свершила его рука.

Он закончил вытирать перила и пошел к двери. Протер ручку и закрыл за собой двери. И наконец развязал полы пиджака.

Ни в вестибюле, ни на улице никого не было, и он смотрел вдоль дороги, протянувшейся в бледном, холодном свете утра. Он сжался от утреннего света и от улицы, которая была символом мира. Ему казалось, что улица кричит — кричит о его вине.

8
{"b":"37941","o":1}