ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Кого хоронят-то, а? - громко спросил Паша, а две старухи в разноцветных платочках, одна с авоськой, другая с полиэтиленовым пакетом в руках, стоявшие у соседней калитки, разом уставились на него.

- Солдата хоронят, сынок. Из Чечни привезли, опознали недавно. - И, продолжая прерванную беседу, бабка с авоськой, видимо, только возвратившаяся из магазина (из сумки торчали буханка хлеба и бутылка постного масла), адресуясь товарке, добавила: - Тяжелый дар. Пронеси Господь!

- И не хочешь, а согрешишь. Или причиной станешь, - согласно кивнула головой подружка.

Паша стоял и слушал - одни провидцы и толкователи встречаются на его пути. Что за мука!

- Тяжелый дар, - повторила бабка и отправилась по дорожке, выложенной бетонными обломками, к двери своей утлой избы.

Паша знал, о чем они говорят. О творчестве. Да, это тяжелый дар, неподъемный. И главное - бросить его нельзя, нельзя обрезать ниточку, хотя и не знаешь - кто тебя за эту ниточку ведет. И в продолжение мысли зазвучало: "...воздушного князя, насильника, мучителя, страшных путей стоятеля..."

- Вы правы, да, - загорячился Паша, - дар ужасный и неотвратимый.

Бабка с пакетом поправила косыночку.

- Да разве ж ты знаешь ее, сынок?

- Кого, бабушка?

- Которая даром обладает и горю причиной вышла.

- Саломею? - вскрикнул он.

А бабка нахмурилась:

- Да ты чьих, сынок? Нездешний?

Неподалеку раздалось тяжкое уханье, будто пыхтел великан. Торжествующе ударили литавры, и подспудный мотив обратился в траурный марш. Уже на бегу Паша спросил последнее:

- А разве красота бывает убийственна?

- Соблазнительна и погибельна... Без любви-то, сынок...

"Без любви, без любви", - ухал оркестр, а Паша думал о множестве даров, которыми владеют люди. Или это дары порабощают себе служителей, фанатично, самозабвенно курящих фимиам у игрушечных алтарей?

Улочка из узкой горловины разлилась небольшой торговой площадью, на пятачке прилепилось с десяток магазинчиков с вульгарно-разноцветными тентами над входами. Вероятно, с вокзала донесся бой двенадцатого удара питейное заведение захлопнуло дверь. Перерыв. Должно быть, начинают рано расписание рыночное. Опоздавший выпивоха с двумя пустыми "чебурашками" прижал нос к витрине и деликатно поскребся. Никакой реакции. Тогда пьяница предпринял атаку более решительную, он заколотил ногой в дверь, взывая:

- Откройте по христианству!

Услышав столь своеобразный призыв, Паша застыл, будто и эта сценка должна была нанизаться бусинкой на его четки. Переберешь костяшки - и выведешь формулу жизни.

- Проваливай! - кратко возвестили из магазинного чрева.

- Водку давай! Поминать будем! - Откуда ни возьмись, нанесло в пару второго собутыльника, тощего, в очочках, хранившего следы былой интеллигентности. - Воина, убиенного на поле брани, а потому - праведного.

На последнем слове запоры дрогнули, и пьянчуги проскользнули внутрь, а через пару минут явились уже отягощенные. Итак, наименование "праведный" было ключевым словом, что воочию продемонстрировалось Паше.

- Так вот оно что, - прошептал он и кинулся дальше, завидев вскоре толпу, запрудившую тесную улочку.

Это была уже последняя, окраинная улочка, перетекавшая в асфальтовое шоссе, от которого затем ответвлявшийся проселок вел на кладбище. Процессию возглавляло траурное знамя - с черным помпоном на витом шнуре, пунцовое, еще с советской поры так и ходившее бессменно впереди почетных похорон, невзирая на перестроечные перемены и новую общественную атрибутику. И цвет этот - красно-черный - как нельзя лучше соответствовал происходящему. Затем плыли десять венков - не дешевых, бумажных, а настоящих - сосновых (вокруг - леса), увитых лентами. Парня, который нес портрет усопшего, Паша узнал это был тот любитель-фотограф с "Полароидом", запечатлевший счастливых влюбленных, двух юных людей на краю жизни (бездны). Остро и горько вспомнил тут Паша о Насте-Саломее, которую винили в гибели солдата: дескать, из-за ее красоты. Однако вина лежала на нем, на Паше, и, весь объятый страхом разоблачения, как огнем, он сгорал на полдневном солнце.

Далее на маленьком грузовичке влачился гроб, цинковый, с жутким окошком-иллюминатором, в которое подсматривал с того света покойник. Следом - трое солдат: двое с автоматами, а третий с алой бархатной подушечкой, на которой поблескивал орденок; их сопровождал офицер. Шли родные, ряд - в черном. Мать ведут под руки, ее всхлипы и стоны звучат контрапунктом и режут сердце своей тоской. Однажды Паше показалось даже, что мать Андрея обвиняет его прямо и в стонах ее звучит: "Почему не ты?"

На кладбище, мирном и тихом (сосны да песок), их встретили нищие - две старухи и старик, в протянутые ладони посыпались монеты: "Поминайте раба Божия Андрея".

Все окружили вырытую яму, сгрузили гроб, выстроились неровным кольцом. Оказалось, что в кабине грузовичка ехал батюшка; он совершил краткую панихиду и крестообразно посыпал гроб землей: "Покойся с миром". Возгласили "вечную память". офицер взмахнул рукой, густой чередой просыпались, оглушая, выстрелы, расстреливая невидимых воздушных князей, стерегущих душу новопреставленного. Мать упала на гроб, стеная, ее оттащили, и запаянная домовина поехала вниз. "Как из такой восстать?" - с ужасом подумал Паша. Он стоял в толпе, голову пекло нещадное солнце, и Настя как будто тоже присутствовала здесь, но только теперь они с Пашей поменялись ролями и она созерцала сие его глазами. Посыпалась в могилу земля, и свежее всхолмие уставили венками, а в ноги водрузили деревянный крест.

Все закончилось. Мать повели к машине. Мелькнула черная ряса священника. Желающим помянуть прямо на кладбище предоставили водку, и она забулькала в походную, небьющуюся тару.

Паша отошел к кустам и присел на скамью у соседней могилы, рядом разместились двое, похоже студенты.

- Может, обкололся и попер на рожон? - тихо сказал один, в пиджаке, с белым платком на рукаве.

- Глупо, говорят, попался, - поддержал второй, совсем мальчишка, лет восемнадцати, одетый несоответственно: в футболку и джинсы, в ухе серьга.

- Турнули из-за бабы, и влетел, как дурак. - выпил и констатировал: -Плохая водка. Ты-то пойдешь долг исполнять?

- Я деньги коплю, - хихикнул мальчишка с серьгой, а из кустов выполз совершенно пьяный Пашин знакомец, требовавший водки в магазине на христианский помин.

- Смерть Чечне! - сказал алкаш. - Атомную бомбу на них! Налейте, ребята!

- Жирно будет! - сказали ребята, но, впрочем, нацедили последки из практически порожней бутылки.

- Ну что, двигаем? Зайдем на поминки, а после - девчонок попроведаем.

- Канаем!

Молодые сыны Отечества бодро пошагали с кладбища. Пьянчуга, клича сотоварища: "Сань, ты где?" - скрылся в кустах. Паша остался в одиночестве на скамье, а Андрей - в трех шагах, в новой своей обители, "праведен, ибо убит на поле брани" - так и священник сказал. Выходит, это тебя я искал в своем странствии, а нашел могилу. Но ты ведь был обыкновенный, грешный, а сделался праведным в самый момент смерти, когда принял удел свой, на самой границе двух миров, уже недостижимый для нашей реальности, когда были открыты обе двери и ты стоял, колеблемый сквозняком вечности. Что ж это за сила такая - смерть, что она преобразила тебя? Что за величие в ней? Или в преодолении ее? Или в стезе этой высокой, промыслительно постлавшейся тебе под ноги? Ответь, Андрей-воин, из-под своего дубового креста! Наверняка знаешь ты теперь больше, чем я.

Снова зашумела листва под ветром, сдвинулся в высях сухой, горячий воздух. "Злобою душезлобного мира озлобленную... перешедшую душу во адово дно не отрини..." Трижды погибельная, троекратная злоба висит на шее камнем. И братом признаю тебя, Андрей, только потому, что ты - мертв.

Паша подошел, опустился на колени, уткнулся лбом в жесткие сосновые иглы, вдохнул смоляной дух веток и парной, теплый - земляной и пребывал так долго-долго, без мыслей, без чувств, будто завершился его собственный путь и в последний раз плачет над ним, отлетая, ангел.

15
{"b":"38030","o":1}